- Сегодня я с Эрни не говорил, - отвечаю я. - Если ты не должна находиться у его постели безотлучно, это хорошо. Нам придется съездить на прием.
Между тонко вычерченных бровей ложится тонкая же морщинка. Отчего-то Кинти все больше напоминает мне фарфоровую куклу, что за странные изъяны восприятия.
- Ты полагаешь, сейчас подходящее время для развлечений?
Вопрос, безусловно, риторичен. Я молча подношу к экрану пригласительную карточку и даю супруге возможность ознакомиться с содержанием бледно-золотого, ажурного листка.
- Я полагаю, будет скандально и оскорбительно не появиться на этом вечере, - сообщаю и без того известное.
Кинти кивает.
- Долг больше, чем развлечение. Ну конечно. Прости, за случившимся я забыла, что подходит эта дата. В прежнее время, - чуть улыбнувшись печально, укоряет она, - мы бы оба ждали ее с нетерпением.
- Сейчас все иначе, - соглашаюсь я. - Нам следует продемонстрировать семейное единство и непоколебимое спокойствие.
- Вряд ли можно говорить о нерушимом семейном единстве, - чуть морщится Кинти, - когда ты открыто уехал вместе со своим любовником. Впрочем, увлечения проходят, семья остается.
Все эти дни я не давал себе труда задумываться о причинах поступков супруги, полагая радикальность решений и эмоциональность реакций результатом пережитого ужаса.
Но, может быть, дело не в ней, а во мне самом?
Я так поражен этой мыслью, что с минуту не могу вымолвить и слова. Это действительно так? Я, никогда не полагавший себя способным на пылкость чувств, тем не менее, безумно влюблен, а Кинти и Лерой откровенно испуганы сложившейся ситуацией? Мои эмоции заставляют родных отвечать несвойственным им образом, словно заражаясь от меня чувствами, но только там, где я вижу полноту жизни и радость, они - лишь нарушение миропорядка?
Эрик словно стронул с места лавину, и она накрыла не меня одного.
- Миледи ревнует? - Ошеломленное состояние, бессмысленный вопрос, и, разумеется, в ответ Кинти вздергивает голову с самым решительным видом.
- Миледи желает для милорда разумного поведения, а не оглашения перед всеми наших семейных неурядиц опрометчивыми поступками, - резко отвечает она, и эта ее ложь меня бесит. Если я прав, и супруга лишь делает вид, что печется о семейном реноме, а на деле так же полна смущающих и странных для благородного человека чувств, откуда у нее право столь высокомерно читать мне нотацию?
- Довольно сомневаться в моей способности держать лицо, - отвечаю я резкостью на резкость. - У тебя и без того есть о чем позаботиться нынче вечером, дражайшая. Сегодня на нас будет обращено всеобщее внимание. Окажи мне любезность и проследи, чтобы в твоем одеянии не было ни единой белой нити.
Траурные намеки на празднике были бы крайне неуместны. Срок плача по Хисоке миновал, а цвета скорби в праздничном наряде - прямое оскорбление торжеству и дурная примета.
Хотя я, пожалуй, перегнул палку. Супруга не из тех неосторожных особ, что могут беспечно накликать беду на семью, и я запоздало прошу у нее прощения за грубость. Увы, это спасает положение лишь частично.
- Ты начал видеть во мне врага, муж, - обиженно замечает Кинти. Непродуктивное чувство, которое я не привык слышать в ее голосе. Моя жена всегда была исключительно сдержанна в проявлении чувств, как то и подобает высокородной цетагандийке, привыкшей направлять буйный поток эмоций в прямое русло цели.
Сухое прощание не помеха сочувствию. Каково Кинти жить с пылающей обидой? Осознает ли она свою ярость, как я - свои чувства к Эрику?
Неприятно ощущать себя малоопытным субъектом, но я и вправду живу на неизведанной территории, не умея даже выразить происходящее словами, не кажущимися цитатами из надуманных и трагических историй о влюбленных сердцах.
Разговор закончен, и я отправляюсь на поиски. Спальня, библиотека, медицинский блок - пусто, пусто, пусто. Забавно это - искать своего любовника в своем же доме.
Обнаруживается Эрик, как ни странно, в зимнем саду, в ротанговом кресле и с книгой. Стена зеленого стекла добавляет помещению глубины, струнный фонтан - уюта и гармонии.
- Потянуло к натуре? - подкусываю я, опускаясь в соседнее кресло. - Помнится мне, ты не очень любил леса.
- Где имение, а где местоимение, - шутит Эрик, поворачиваясь ко мне с явным удовольствием на лице. - Это же оранжерея. Ты освободился?
- Как видишь, - вздыхаю. - Разговоры с дражайшей на меня производят странное действие.
- Что может быть странного в разговорах с собственной женой? - удивляется он, даже книгу отложил. И осторожно смотрит на меня, словно оценивая результат разговора, которому он не был свидетелем.
- То, что я только сейчас был посещен мыслью о том, что миледи ревнует, - честно отвечаю. И был поражен до глубины души, признаться. Но об этом, вероятно, не стоит говорить вслух - как знать, не воспримет ли Эрик это как жирную черту, обращающую внимание на разницу между нашими характерами. Он и так смотрит с прозрачным недоумением в глазах, словно не может понять, что такого странного в мотивах Кинти.
- Что в этом необычного? - пожимает плечами Эрик, словно тема разговора в порядке вещей.
