- Может, ты все-таки соизволишь мне объяснить, что случилось? - интересуюсь между двумя глотками горьковатого чая, прочищающего рассудок. Надеюсь, не только мне.
- Это допрос? - уточняет с неприятной иронией.
Помню я, помню, что не имею права требовать у тебя отчета. Остается лишь вежливое: - Неужели мое беспокойство похоже на допрос, родич?
Он смотрит сердито, почти стиснув зубы, потом глубоко вздыхает, точно собирая себя в кулак, и ровным, преувеличенно неэмоциональным тоном объясняет: - Тебе не о чем беспокоиться. Все сделано, как ты хотел. Документы подписаны, я скоро избавлю тебя от своего присутствия. Тебе не было необходимости уезжать втихомолку - я не стал бы ни устраивать скандала, ни просить позволения остаться.
Я ничего не понимаю в происходящем, в который раз. Это не родственник, это минное поле, построенное по принципу головоломки без решения.
- Если ты хочешь уехать, то при чем тут я? Знаешь сам, я не желал бы твоего отъезда, и разрешения не дал бы, не будь тебе обязан.
Пожимает плечами. - Ты и не дал. Я не мог расторгнуть договор без твоего соизволения, сам знаешь. Вот, можешь убедиться, что все по правилам.
Машинально беру из его рук узкую пластиковую книжечку. Билеты на корабль - подписи, дата, время, номер рейса и число оформления заказа. Полторы недели от момента покупки билетов пролетели с невообразимой скоростью, о дате я забыл, аннулировать билет позабыл тоже, и теперь, когда до вылета осталось чуть более трех суток, компания-перевозчик потребовала подтверждения намерений, а подтверждать их, либо отказываться, должен я, и никто другой.
- Тебя попросили подтвердить заказ? - догадываюсь. Бюрократия неистребима, но неужели ее натиск на моего нового родича оказался настолько силен, что тот элементарно растерялся? Может, клерк компании был с ним невежлив? Или Эрик теперь полагает, что подобные переговоры я обязан вести за него, не возлагая на него необходимости общения с посторонними? В любом случае, это не повод брюзжать в ответ: «Нет, сделали предложение руки и сердца!»
- Эрик! - не выдерживаю я, рассердившись. Разве я обещал быть при нем нянькой? - Я уезжал в столицу на полсуток, о чем тебя предупредил. А если ты считаешь, что я обязан находиться рядом с тобой неотлучно - мог бы об этом сказать.
Ссора как жаркий огонь. Пожирает все, что находится в пределах ее досягаемости. Эрик тоже вспыхивает. Похоже, его эмоции лишь тлели под пеплом, и теперь мне придется выдержать приступ его язвительно дурного настроения. - Ну зачем же? - цедит он. - Ах да: напоминать мне застегивать штаны и закрывать воду в ванной. У меня ведь склероз. Совершенно не припоминаю, чтобы ты меня о чем-то предупреждал. Вот заговорил мне зубы, что, мол, днем поведешь меня выгуливать, - это было.
- Прогулку пришлось перенести, - развожу руками. - Я понимаю, тебе неприятно…
- Понимаешь? - колко и холодно переспрашивает Эрик. - Не думаю. И ты не думай, будто я считаю, что ты мне чем-то обязан. Просто не люблю ощущать себя идиотом. Если ты хочешь меня выставить из дома, не нужно строить хитрых комбинаций.
- Меня вынудили уехать дела. - Неужели это мне приходится оправдываться перед этим параноиком? Интонации собственного голоса кажутся чужими и постыдно жалкими. - Я не лгу тебе и не уезжал, как ты выражаешься, втихомолку, - добавляю уже сердито. - Пусть я не успел предупредить тебя лично, но отправил тебе сообщение об отъезде.
- Ничего я не получал, - коротко сообщает он с изрядной толикой недоверия к моим словам.
Я не привык, чтобы мне не верили, и не знаю, как поступать в подобных случаях. Единственный возможный вариант - почувствовать себя оскорбленным - не подходит. Но все же раздражение прорывается в коротком: - Я полагал, ты умеешь обращаться с техникой.
И ведь обращался же, я помню. Что за нелепость, обвинять меня в своей глупой ошибке.
Судя по покрасневшему лицу, барраярец готов полыхнуть и взорваться и лишь явным усилием сдерживается. В очередной раз возмутился, должно быть, неблагоприобретенным мифом о варваре, коим я его считаю. Комм, который он с третьей попытки выуживает из кармана, кажется, сейчас полетит мне в лицо. И на яростном «Уж поучи дикаря, будь добр!» мое терпение заканчивается.
- Я не привык, чтобы на меня кричали, - чувствуя, как гневом сводит лицо, информирую, - и не намерен привыкать впредь, останешься ты здесь или нет, прими к сведению.
- Не привыкай, - отрезает он, - скоро я перестану тебя обременять своим присутствием. - И совершенно нелогично добавляет: - Извини.
Как все дурно складывается. Дальше останется только выслушать демонстративно холодное "Прощай".
Комм падает из его ладони в мою, как раскаленный камушек. Барраярец явно старается даже нечаянно не коснуться моей руки. Что он сейчас испытывает: неловкость, оскорбленное негодование?
