Просмотрев меню входящих сообщений, каковых не наблюдается, недоуменно тянусь за своим коммом. Список, исходящие... знакомый номер. Да, воистину неприятно чувствовать себя идиотом - это я осознаю в полной мере. Разумеется, я отправил сообщение - только на комм-пульт, стоящий в запертых сейчас городских покоях Эрика. Мой барраярец имел все основания негодовать, а я - разве что жаловаться на пресловутый собственный склероз.
- Прости, - неловко произношу. - Это мне следует учиться обращаться с техникой и слать сообщения по верным номерам. Приношу свои извинения.
- Говоришь, просто напутал? Не собирался устраняться и не вынуждал меня на отъезд? - ощетинивается недоверчиво. Ага, раздраженное шипение... и все же это шипят остывающие угли, на которые плеснули водой. Надеюсь, я понимаю верно: Эрик Форберг не потерял голову от злости окончательно и понимает, насколько беспрецедентно подобное извинение от Старшего.
- Нет, конечно. С чего ты взял такую глупость! - Мой затихающий испуг выплескивается раздражением. - Ты прекрасно знаешь, насколько я хочу, чтобы ты остался, и не повторяю это постоянно лишь потому, что... - "что стесняюсь упрашивать"? - ... что считаю нажим бестактным, а попытку удержать тебя силой - нечестной. Когда этот чертов рейс, - пробегаю глазами, - послезавтра? Погоди, я сейчас отменю заказ.
Тянусь к комму, и замираю на половине движения, остановленный твердым и тяжелым, как металл, взглядом серых глаз. - Можно? - До чего я дожил: прошу у него разрешения на разговор, который не только мое право, но и обязанность. Или я действительно должен заплатить теперь смирением за недопустимую рассеянность? И примет ли он эту плату? Боги, как же с ним трудно. Интересно, но трудно.
Неохотный кивок согласия служит мне разрешением. Чтобы провести разговор с транспортной компанией, мне нужны все бумаги. Эрик ведет меня в свою комнату, не оборачиваясь, даже спина у него упрямо застыла. Из ящика извлекается плотный и пухлый конверт, и я готов к разговору.
Беседа с клерком агентства, долгая и неприятная, расставляет все на положенные места. Клерк, как обычно, ни за что не отвечает, подпись Эрика зафиксирована отпечатком сетчатки. Многословные извинения служащего, кажется, успокаивают барраярца, внимательно наблюдающего за процессом морального расчленения, стирания в порошок и развеивания по ветру. Либо Эрик мстительно жесток, что менее вероятно, либо неприкрытое любование мучениями клерка (а я напугал того изрядно) - лишь знак утихающего дискомфорта. Но это лишь половина победы; менеджер, вторая на очереди жертва, будет на связи через час - «клянусь вам, милорд, приношу свои извинения, раньше никак невозможно!» - а я, спустив пар, лишаюсь избытка раздражения, но никак не неловкости.
- Я не стану спрашивать, веришь ли ты мне, - завершив разбирательство, сухо предупреждаю я. "Потому, что этот вопрос - вернейший признак того, что оправдывается виноватый". - Просто на будущее, и повторять дважды я не стану тоже. Что бы между нами ни случилось, я не стану прятаться за спины клерков, слуг и обстоятельств, манипулируя тобою окольными путями. Это доступно, Эрик, или мне выразиться иначе?
- Ну? - подумав, и глядя на меня со странным, неопределяемым выражением лица, интересуется он. - Выражайся. Ругаться ты не обучен, вряд ли мне угрожает некультурный шок.
Приходится объяснить проще.
- Ты не заслужил лжи.
- И вообще мало что заслужил, - мрачноватым, но неопасным тоном констатирует опустивший иглы барраярец. - Дурацкий был вчера день. Я уже всерьез уверился, что ты меня выставляешь. А от ссоры с тобою только шея разболелась.
Пожалуй, этот полунамек можно было бы назвать капитуляцией, если бы в этот раз победа была не за Эриком. А победившему полагается приз.
- Сядь, я тебе размассирую загривок, - предлагаю неожиданно для себя и без надежды на успех. Интересно, если я протяну к нему руку, он отпрянет или попытается мне ее сломать? Впрочем, сейчас агрессии в Эрике не чувствуется - ушла в ссоре, сгорела в успокоении, - и родич, как ни странно, ограничивается ворчливым:
- Ты уверен, что я тебе так бесконечно доверяю?
Надо полагать, это означает "да".
- Снял бы ты рубашку, через воротник неудобно, - предлагаю невинно.
Со скептическим согласием он, тем не менее, приспускает плотную рубашку с плеч до середины спины, оставаясь в футболке. Я едва не хмыкаю, стараясь скрыть удивление. Что рождает эту покладистость - желание примирения или странный вид кокетства?
Размяв кисти рук, кладу их поверх стриженого затылка, смакуя странное ощущение колких волос, торчащих коротким жестким ежиком и щекочущих ладони. А вот теперь - мягкими полукругами, чуть поглубже, надавливая и разминая зажатые мышцы... Мысли ушли в отпуск, руки продолжают работать: не торопясь, без суеты и с полной уверенностью в собственных действиях. Эрик, что удивительно и хорошо, сидит неподвижно и не шевелится, закинув голову назад и помогая отсутствием сопротивления. Главное сейчас - не торопиться, мягко, без насилия и боли. Разогретые мышцы шеи расслабляются по чуть-чуть.
