- Хвала твоей предусмотрительности, муж. Хотя жаль даже. Вряд ли выпадет иной случай увидеть вблизи варвара из тех, о которых не одно десятилетие говорилось в империи, - подытоживает супруга. Длинная ажурная серьга в ее ушке позванивает крошечными колокольцами от небольшого движения, а я внезапно понимаю, что разговор меня злит. Отчего же?
- Барраярец - не животное в вольере, - резко и откровенно замечаю. Я сам знаю, что Эрик угловат и диковато неправилен: мой интерес это лишь подстегивает, но Кинти нечего искать в моем новом родиче черты диковинного зверя.
Миледи кривится - самую малость, намеком на выражение лица. Избыток эмоций в мимике уродует, красивые женщины помнят об этом ежеминутно.
- Если так, - холодно возражает она, - почему он кидался на тебя и почему ты вынужден содержать его взаперти? Почему барраярцу необходим твой постоянный, личный присмотр? Я не оспариваю верность твоих решений и даже рада, что ты снял с семьи это бремя, но должна же я знать, что мне говорить, когда меня спрашивают о столь щекотливом предмете.
- Честность - лучшая политика, - по крайней мере, когда прочие средства сохранения в секрете проблем дома себя исчерпали. - Говори, что твой муж снял с тебя эту ношу и не считает необходимостью делить ее с кем бы то ни было еще.
- Ты собственник? - подливая чая, усмехается Кинти, и я понимаю: да.
Злость, острая и греющая, внезапно обретает черты. Вот в чем дело: я не желаю обсуждать Эрика, даже и с женой. Я - собственник, и мне не нужно ничье мнение, ничье вмешательство, пусть даже ради моего блага, потому что происходящее между мною и барраярцем неоднозначно, хрупко и неясно даже мне. Мое отношение к Эрику не назовешь ни мягким, ни покладистым, жгучего интереса в нем больше, чем сочувствия и опаски, но в любом случае - это мое, и только мое дело, пусть формально касающееся всей семьи. Потому привычная и милая манера Кинти добираться до сути сейчас меня так раздражает. Ни мой интерес, ни клятва, ни Хисока с его грехами - ничто из этих, бесспорно неоднозначных событий, не вызывает, вопреки обыкновению, потребности обсудить происходящее с супругой. Я хочу разобраться сам. И не желаю ни выслушивать шокированных возгласов недовольства, ни - если Кинти, паче чаяния, сочтет игрушку приемлемой для великовозрастного меня, - покровительственного одобрения.
Проще говоря, я не желаю делиться.
- Раньше ты охотно показывал мне новые диковинки, - укоризненно замечает Кинти, прерывая молчание. Она права, я предпочитал умножать радость новых увлечений, делясь впечатлениями с теми, кому доверял, и ей я доверяю по-прежнему, но это - мое, и только мое, не знаю почему.
- Ты действительно желаешь развлекаться, любуясь записями из госпитального блока? - чуть погрешив против истины, интересуюсь. - Поверь, зрелище весьма неаппетитно.
Разумеется, супруге если и хочется поглядеть на нового родственника, то в более презентабельном состоянии. - За ним ведь хороший уход? - интересуется она и, получив утвердительный ответ, намекает: - Значит, можно оставить его выздоровление врачам?
- Нет, - приходится отказать, вновь не солгав впрямую, но сместив акценты. - Его физическое состояние лучше душевного. Ему здесь неуютно.
- Барраярец принят в наш клан, окружен заботой, живет в полном довольстве - и требует чего-то еще? - удивленно и чуть гневно интересуется Кинти. Мне приходится объяснить: Эрик удивительно легко для варвара относится к внешним признакам цивилизации, но не способен примириться с тем, что отныне цивилизация - его удел навсегда, как и жизнь по непривычным правилам. Этого врачам не исправить.
- Нам всем приходится приспосабливаться к переменам, которые этот беспокойный юноша внес в нашу жизнь с подачи Хисоки, - слышится в ответ. - Его жизнь переменилась в благоприятную сторону, чего не скажешь о наших. А к хорошему быстро привыкают.
Верно, пусть Эрик привыкнет. Найдет место в этой жизни. Беда еще в том, что физическая безопасность и телесный комфорт для моего деверя не важнее уверенности в верности выбранного пути. И я честно признаюсь в опасениях, что в любой момент он может уехать.
- Вот как? - изумляется супруга, выслушав мои слова. - Не знаю, зачем он тебе нужен, но если так, просто запрети ему уезжать. Сам говоришь, он не безнадежен, значит понимает, что не вправе ослушаться повелений Старшего.
- Не хочу превращать дом в концлагерь, - скривившись, отвечаю. Разговор выдался тяжелым и неожиданно неприятным, а до выхода, увы, еще несколько минут.
- Господи, - вздохнув, говорит жена, - откуда у тебя это ужасное слово? Это барраярец так выражается?
- Это брутальная правда жизни, - вздернув бровь, отвечаю. Странно, как можно было забыть, что именно концлагерем управлял Хисока. Впрочем, Кинти всегда его недолюбливала, по неизвестной мне причине. - Я же хочу помочь нашему родичу ее забыть, и потому пытаюсь договориться миром. - Да, точек соприкосновения между нами немного, и я часто ошибаюсь, но общее направление движения меня радует.
