Я так сильно ушёл в мысли о счастье своей сестры на сердечном поприще, что перед моими глазами вдруг всплыл самый яркий летний день из нашего детства, и в ушах зазвучали слова ещё маленькой Полели:
В порыве злости, вызванной собственными умозаключениями, я чрезмерно громко отставил отремонтированное смолой лукошко и, не замечая своей громкости, резко встал с лавки и направился на улицу – подышать свежим воздухом. Мысли о безответной любви последние годы меня доканывали: ладно я уже не первый год страдаю от этого недуга, ладно Ратибор переживает такие же страдания, но Полеля… У нас что же, на роду написано жить в муках неразделённой любви? Да быть того не может!
Звёздная весенняя ночь в Замке часто пахла мягким сушёным или терпким свежим шалфеем – особенный, пряный аромат, в душное время приятно успокаивающий раздражённую душу. Зайдя за угол сарая, я решил заняться подобием медитации, вглядываясь в далёкие звёзды: тяга к недосягаемому и особенно достижение “недосягаемого” для других, но не для меня, по сей день является основной составляющей моей натуры.
В эту ночь звёзд на небосводе было воистину дохрениллиард, и я уже выбрал одну, пульсирующую холодным фиолетовым оттенком, когда до моего слуха донёсся двойной скрип: дворовые ворота и дверь избы отворились практически одновременно. Из избы мог выйти кто угодно, а вот через ворота должен был вернуться Ратибор, так что я подумал именно на него и оттого уже хотел выйти из-за сарая, чтобы поприветствовать брата и поинтересоваться результатами его охоты, но вдруг, услышав известный своей ломанной хрипотой голос Вяземского, замер:
– Твердимир! Как говорят мудрые люди: на ловца и зверь бежит…
– Вацлав! Что сподвигло Вас на поход в гости в столь поздний час?
– Можно сказать, что и крепкое пиво сыграло свою роль. Вишь, старым становлюсь в последнее время: плыву даже от пары чаш медового пива.
Всерьёз Вяземский! Не побрезговал войти во двор простолюдинов: люди скорее в небылицу про пятихвостую лисицу поверят, нежели про такое “добровольное унижение” десницы князя! Тем временем Вяземского продолжало нести напропалую:
– Ты мне как сын, ты ведь знаешь! Знаешь, ведь я тебе рассказывал про сына, о котором всегда мечтал. Был у меня сын… Был! А может ещё и есть. Вторая жена, мать Отрады, родила сына и украла его у меня, стерва! Честно сказать, ты очень похож на того моего малого парнишку: тоже темноволосый… Вот, видно, я тебя на него и спроецировал… А кто твоя мать? Не может так статься, что моя стерва и есть твоя мать?
Вяземский и не такие грубости отвешивал людям так много лет к ряду, что, видно, уже разучился распознавать в своих речах откровенное хамство, порой наивно подразумевая под ним не что иное, как дружелюбие.
– Нет, на самом деле я не Ваш сын, – Твердимир отвечал на удивление ровным тоном, и его стойкость в общении с местным народом в который раз поразила меня. Ловко он отвёл внимание хама от образа своей матери, а тем временем мне самому стало интересно узнать о том, кем же могут быть родители такого необычного человека.
– Жаль… Давай-ка ещё раз спроси, чего я пришёл к тебе в столь поздний час.
– Зачем ты пришёл, Вацлав? – возможно, Твердимир слегка ухмыльнулся.
– У нас товар – у вас купец… – он вдруг неприятно захихикал, а у меня неожиданно, ещё до того, как я что-то успел понять, сердце рухнуло в пятки.
– Не понимаю, – я не мог видеть лица Тристана, но уверен, что при этих словах он привычно скрестил руки на своей могучей груди и наверняка сдвинул брови. Он действительно не понимал, ведь он ещё не успел выучить значение русских крылатых фраз и пословиц!
– А что тут понимать? Ты мне нравишься, значит, и дочерям моим будешь люб!
– Да говори же ты прямо…
Твердимир – единственный, не считая князя, кто позволял себе говорить с Вяземским в повелительном тоне, да ещё и на “ты”, особенно когда тот вступал с ним в разговор в пьяном виде.
