Весной, как никогда, сердце рвётся из груди от стремления быть счастливым, что значит: любить и быть любимым. Но в весну две тысячи девяносто восьмого года у меня всё было иначе. Я загружал себя физическим трудом от рассвета до заката, чтобы притуплять душевную боль, истязающую мою душу денно и нощно, а в те редкие часы, когда работа предательски заканчивалась, сидел во дворе на лавке под калиной, цветущей буйными белыми бутонами… В тот год цветение калины было фантастически красивым и аномальным: на Камчатке калина обычно зацветает на границе весны с летом, а в этот год внезапно убралась в свадебный наряд в самом начале мая. Даже калина напоминала мне о невесте, так что долго я не мог находиться и подле нее, а потому, оставляя трепещущую на ветру цветочную вуаль, шел на сеновал, где в грубо сколоченном тайнике брал электронное устройство Твердимира, которое он предоставил мне и Ратибору втайне от остальных людей. Это устройство содержало в себе неисчерпаемые знания о внешнем мире: научные труды, художественные и философские книги, фильмы, музыку, фотографии, картины… Оно заряжалось от солнечной энергии и сберегалось в специальном, маскировочном чехле. Мы с Ратибором поглощали информацию из этого устройства, кажется, целыми тоннами, уверенно жертвуя сном, и всё равно нам было мало, недостаточно, необходимо ещё и ещё, и ещё… В этом устройстве для меня самым ценным материалом оказался тот, что был о небольшом промежутке времени, который человечество начало проживать с момента Падения Старого Мира. Твердимир оказался летописцем и составителем энциклопедии Нового Мира. Он также сказал, что на его родине есть более образованные и профессиональные люди – учёные! – составляющие энциклопедии по Новому Миру, представляющему из себя смесь известной природы с мутирующей и аномальной. Я нашёл научный труд о Чёрных Страхах – материал был совсем свежим, составленным лишь полгода назад, – нашёл труды о необычайных природных катаклизмах… Труд о Металлах имел только заголовок. Я сделал вывод: Твердимир пришёл в Замок из научного интереса – он хочет составить статью о Металлах для энциклопедии, которую после распространит для выживших остатков человеческих цивилизаций. Благородное и очень непростое дело, но… Твердимир не был похож на учёного. Скорее, на неоспоримого лидера боёв без правил. Образ совершенно не состыковывался, но я не зацикливался на этом, потому что мне было откровенно не до этого: разбитое сердце кровоточило и ныло даже во время работы и самообучения – моя душа буквально разрывалась на части. В будущем, когда моё сердце покроется каменной коркой бесчувствия, я буду поглощать практические и теоретические знания круглосуточно, сам стану передвижной библиотекой, вмещающей в себя бесчисленное множество знаний и навыков во всевозможных сферах, но в эту майскую ночь я больше страдал сердцем, нежели тягой к знаниям. Так что чтение не затянулось – отдав устройство явившемуся на сеновал Ратибору, я ушёл в избу, где ещё с полчаса наблюдал за страданиями своей сестры, неспособной отвести взгляда от безразличного лица Твердимира, всецело сосредоточенного на починке рыбацких сетей деда Бессона.
Быстро наступившее утро выдалось солнечным, будто этот день вовсе не был страшным и не должен был стать для меня сокрушительным. Я и позабыл о том, что в этот день мне исполнялся двадцать первый год от роду – так и не вспомнил бы, если бы не крепкая память моей семьи.
Я стоял посреди залитого солнцем двора, который только что закончил выметать, и, прикрыв веки, пытался насладиться тёплым майским утром, но у меня никак не выходило дышать ровно – душу кололи иголки, спицы, жала… Из избы вдруг стали выходить по очереди все мои родные, и я сразу же заподозрил неладное: думал, раз уж собрались с утра пораньше все до кучи, значит, будут утешать, то есть сыпать соль на рану… На самом деле, члены моей семьи были намного более мудрыми, просто я в этот день был совсем разбит, так что подумал не лучшим образом и в итоге к моменту, когда все они остановились прямо передо мной, стал, кажется, совсем мрачнее тучи.
Дед Бессон вдруг по-доброму заулыбался:
– Да не хмурься ж ты так! А то состаришься прежде времени, – хохотнул он, чем вызвал смешок сначала у Твердимира, затем у всех остальных.
– Ну, чего вы? – серьёзным тоном наконец поинтересовался я.
– С двадцатидвухлетием тебя, сын! – одарил меня улыбкой отец. – Неужто всерьёз позабыл, что родился сегодня?
– Белогор! – взметнул руки дед Бессон. – Да какие же двадцать два?! Твоему старшему сыну сегодня только двадцать один год исполняется!
Ратибор и Полеля брызнули смехом, а отец врезался в меня растерянным взглядом, будто перепутал не мой возраст, а в принципе всю мою жизнь. Это позабавило бы и меня, как и сестру с братом, если бы я не прочёл в отцовских глазах непонятную мне, беспокойную эмоцию:
– И вправду ведь двадцать один тебе год… – и, неожиданно, новая улыбка: – Ну, считай, что заранее поздравил: вдруг не представится возможности в следующий раз?
