— А то, что происками Бисмарка исконные русские земли стали предметом международно-правовых соглашений и дипломатических переговоров, что недопустимо хотя бы потому, что лорд Пальмерстон, старый и коварный наш недруг еще с времен Крымской войны, и бонапартовское охвостье приветствуют переговоры, которые в принципе вести непатриотично и преступно. Выдвигать жесткие требования к Петербургу бессмысленно. Крики в британском парламенте, что Россия потеряла права на Польшу, не что иное, как вмешательство во внутренние дела суверенного государства.
— Превосходно! — улыбнулся Константин Петрович. — Но вернемся к нашим баранам. Замечу, что количество адресов, отправленных правительству в поддержку его действий против польских инсургентов, превзошло все ожидания.
Обменявшись информацией и взглядами, репетитор и ученик приступили к намеченным ранее занятиям. Константин Петрович не боится войны и не боится противостоять гнилому либерализму, который что-то лепечет по поводу необходимости вступить в диалог с европейскими державами. У цесаревича есть национальная гордость. Он против рабства, и, быть может, миф о конституционной монархии привлекателен для его незрелого ума, но он проявляет романовскую неуступчивость и твердость, когда речь заходит о благе России. Он неплохо понимает Польщу и поляков, долго живших за счет покоренных народов, хотя стесняется резко выразить свою в целом обоснованную мысль. По поводу карательных действий генералов Чарницкого и Ралля он не сделал никаких замечаний. Да и возможно ли усмирять восстание с помощью армии, но либеральными средствами? Сами инсургенты отвергают гуманное обращение, воспринимаемое ими как слабость власти. Муравьев в Литве не церемонится в противовес великому князю Константину Николаевичу и графу Бергу.
— Государь в мартовском манифесте фактически объявил инсургентам амнистию, проявив к провинившимся терпимость и доброту.
«В наших заботах о будущности края мы готовы все происшедшие смуты покрыть забвением…» — обещал государь. Прощение даруется тем, кто не замешан в уголовных деяниях или преступлениях по службе в рядах русских войск. Офицеры польского происхождения показали себя не с лучшей стороны — не в пример офицерам немецкого происхождения в Первую мировую войну.
— Не рано ли обещать амнистию? — усмехнулся цесаревич. — Идея целостности русского пространства превыше всего. Бунт должен быть подавлен, и даже моя мягкая матушка — ангел во плоти — ничего не желает слышать о Польше.
— Вы давно читали Пушкина и Жуковского? — полюбопытствовал Константин Петрович неожиданно, желая выяснить источник юношеских эмоций. — Они ваши союзники.
— Вчера, — ответил коротко цесаревич. — Я хотел бы у вас узнать, каковы причины последнего раздела Польши и кто был зачинщиком этого международного акта. Как он был оформлен и что ему предшествовало? С точки зрения, разумеется, права. Россию обвиняют во всех смертных грехах, клеймят Великую Екатерину на всех европейских перекрестках, а о Фридрихе II Прусском и Марии-Терезии Австрийской помалкивают, и я полагаю, из политических — конъюнктурных — соображений.
— Разумеется, роль Пруссии в процессе раздела преобладала, но если вас волнует последовательность в самом процессе и роль отдельных личностей, то я порекомендовал бы вам потолковать с Александром Михайловичем, который лучше меня сумел бы объяснить военные и дипломатические маневры держав, соседствующих с Польшей.
— У меня нет повода обратиться к Горчакову, и я желал бы получить истину из ваших уст. Я доверяю не очень многим людям во дворце — вы в их числе, и вы никогда не использовали с воспитательной или какой-либо иной целью мои, быть может, слишком горячие высказывания, чего нельзя не заметить в упреках других моих наставников, хотя я всех равно уважаю. Но их надо еще и любить. Одного уважения мало. Вас я полюбил.
У Константина Петровича выступили слезы на глазах. Он отвернулся и подумал, что юность, даже царственная, взращенная в обстановке лести и лицемерия, обладает необычайной привлекательностью, если она осталась по прихоти судьбы чиста и открыта.
— Хорошо. Фридрих II лет за десять до наступления нынешнего века заключил союзный договор с Речью Посполитой. Кажется, он был подписан весной. В нем содержалась статья, обещающая в случае вмешательства во внутренние дела Речи Посполитой помочь полякам и предупредить враждебные притязания, хотя бы и на основании каких бы то ни было предшествующих актов. Тридцать тысяч солдат держали готовыми вторгнуться в ее пределы и вытеснить нарушителей суверенитета. Через год король сам ввел войска на территорию Речи Посполитой и предал тех, кому клялся в вечной дружбе. А его брат, принц Генрих, хвастался, что идея о разделе Польши принадлежит ему.
— Следовательно, позицию России можно считать вынужденной?
— В какой-то мере на этот вопрос стоит ответить положительно.
