Он не вел дневников, подобно Валуеву и Половцову, фиксирующих почти каждый шаг. Но зато его тренированная память выбрасывала на поверхность факты, беседы и ситуации, которые не выдержала бы ни одна бумага, потому что не всякая бумага любое стерпит. Осенью 1862 года Константин Петрович был переведен на обер-прокурорскую должность во второе отделение VI департамента правительствующего Сената, а после возвращения из путешествия по России, конечным пунктом которого избрали Тавриду, он получил орден и назначение в VIII департамент и тоже на обер-прокурорскую должность. Прошлым декабрем Никса пригласил наставника в поездку руководителем по делам гражданского управления. Тщательно подобранная свита отличалась высоким интеллектуальным уровнем и отличным знанием страны. Такова внешняя канва событий. Но летнему паломничеству предшествовало то, что не было положено на бумагу в объеме, который мог бы вызвать пристальный интерес у ангажированных историков. Никса не делал никаких заметок, а Константин Петрович не пожелал раскрывать суть бесед с воспитанником по причинам слишком понятным, чтобы их расшифровывать. Между тем разговоров на сюжеты, которые предлагала реальность, не удавалось избегать ни при каких обстоятельствах. Учитель и воспитанник давно вошли в доверительные отношение. Строя повествование не только на написанных ранее и другими людьми строках, приходится с определенной долей страха применять такой же прием, который использовал автор «Бориса Годунова». Приведенные диалоги с цесаревичем, несомненно, происходили. Здесь вся соль в приближении к тому, что мы называем истиной. Психологический анализ позиции и исторической концепции Константина Петровича позволяет вложить ему в уста именно те фразы, с которыми читатель познакомится ниже. Не вспоминать о них осенью 1905 года он тоже не мог.
Смерть цесаревича Константин Петрович воспринимал как роковой час для России. В письме от 12 апреля 1865 года к Анне Федоровне Тютчевой он излил свои чувства: «О, какое горе, Анна Федоровна! Какое горькое и страшное горе! Такая тоска, такая тьма напала на душу — всю светлую неделю прожил я в агонии, от одной телеграммы к другой, — и все еще таилась надежда, а сегодня страшная весть все унесла, все разбила — нет нашего милого царевича — и всякую минуту его точно живого видишь перед собою».
Кроме объяснимых эмоций, в письме есть и нечто политическое, связанное с Россией и грядущей, правда, еще далекой сменой власти. Раздумья эти чрезвычайно важные — они-то и определяют тональность и содержание бесед, подсказанных действительностью в самом начале 1863 года. «Кого и что оплакиваю, — продолжал Константин Петрович, — не умею сказать. Его ли молодую жизнь, его ли погибшую силу и счастье, только что распустившееся, или милое дорогое свое отечество — одного не умею отделить от другого. Но — холодом веет на меня и страхом — мысль о будущем».
В данном случае мы сталкиваемся не просто с горючей скорбью. Вместе с искренней жалостью мы ощущаем и некую политическую интонацию, некую ноту, свидетельствующую о неприятии александровской системы, некую надежду на приход каких-то свежих сил и не обязательно более консервативных, как легко и удобно предположить, привлекая факты из позднейших периодов. Давайте уйдем в глубину строк, медленно и спокойно пропуская их через сознание. «На него была надежда — мы в нем видели противодействие, в нем искали другого полюса…» Да констатацию, и, прибавлю, небезобидную, расценили бы как государственную измену в эпоху, предшествующую Великим реформам, при отце здравствующего императора Николае Павловиче! «…И глаза наши привыкли от мрака, все больше и больше сгущавшегося на северной точке нашей, обращаться в Ниццу, к нему и государыне. Его мы знали — и народ его знал и на него надеялся и бессознательно на нем покоил свою надежду на лучшее будущее», — заключает сей острополемический пассаж Константин Петрович.
Открытое противопоставление наследника и матери-царицы главе самодержавной монархии налицо. Вспомним теперь мы, что Никсу характеризовали как либерального, мягкого, образованного и мыслящего самостоятельного молодого человека, который впитал в себя идеи, преподанные Кавелиным и Стасюлевичем. Вот на кого надеялся Константин Петрович, правда, стараясь отвратить эмоционального юношу от излишнего увлечения новыми настроениями, охватившими самые различные слои общества. Есть еще один маленький фрагмент, имеющий социальное значение и направленный против придворных порядков и обстановки, сложившейся в императорской семье: «…Зачем столько приставников и слуг между сыном и родителями, в одной семье, где надо, чтобы сердце было к сердцу и рука к руке?.. О, когда б они возненавидели теперь эту цивилизованную чужбину, о, когда бы перестали от нее ждать себе и света, и радости, и исцеленья от всяких недугов».
