Итак, в цесаревиче видели противодействие, в нем искали другого полюса… Цесаревич не относился к сильным личностям и поклонникам полицейского воздействия на происходящие гражданские процессы. Несомненно, он считал изменения недостаточными и желал бы большего. Нравственный элемент играл провоцирующую роль в целостном восприятии фигуры императора Александра Николаевича воспитателем его сына, но один этот нравственный элемент и пережитое горе не сумели бы подвигнуть Константина Петровича на столь жесткую и политически обостренную реплику. Формирование процесса противодействия и «другого полюса» требовало усвоения цесаревичем отнюдь не абсолютистских максим, а совершенно четкой точки зрения и на освобождение крестьян, и на студенческие беспорядки, и на варварские петербургские пожары, а главное — на польское восстание, вспыхнувшее в январе за несколько месяцев до начала путешествия в Тавриду.
Польское восстание, второе в XIX столетии, всколыхнуло всех русских людей, разбросав по разные стороны баррикад. Константин Петрович давно убедился, что податливый нрав и колеблющееся мировоззрение цесаревича испытывали на себе откровенное влияние профессора Кавелина. Именно Кавелин воспитал в нем либеральный взгляд на действительность, позабыв, что прежде молодому человеку не худо бы познать эту действительность и научиться предвосхищать, как взгляды его, воплощаемые сложным и разветвленным бюрократическим аппаратом отзовутся на общем строе русской жизни и не приведут ли они к разрушению традиционных и нынешних поспешно сконструированных учреждений, создав неуправляемую и чреватую гибельными последствиями обстановку. Константин Петрович смотрел на окружающее с практическим прицелом и очень хорошо чувствовал коренной грех либерализма — приверженность к утопическим лозунгам, который и привел к кровавому мятежу в Польше.
Однажды цесаревич спросил, начав как бы издалека:
— Правда ли, что покойный император Николай, мой дед, еще задолго до кончины написал завещание, где сделал специальное указание по польскому вопросу?
— Прежде чем ответить вам, позвольте, ваше высочество, полюбопытствовать, почему вы спрашиваете меня, а не Константина Дмитриевича или иного вашего наставника, например Михаила Михайловича?
— К тому есть особенные причины, — ответил цесаревич, опуская глаза и поднятыми ко лбу пальцами устало прикрывая их.
Сей жест он перенял у Константина Петровича.
— Какие?
— Я вам доверяю. И хотел бы узнать истину.
— Хорошо, ваше высочество, и, несмотря на то что мы отклоняемся от намеченной программы, а это не поощряется графом Строгановым, я не вижу серьезных препятствий к удовлетворению вашей любознательности. Завещание, насколько мне известно, император Николай Павлович составил в Александрии летом 1835 года. Там есть два пункта, которые относятся к Польше. Смысл первого состоит в том, что не в соблазнительных завоеваниях отныне должна быть забота вашего отца, тогда наследника, а в устройстве областей России. Иначе говоря, император не желал изменения существовавших границ страны. Прежде остального это относилось к западным рубежам, а точнее, к Царству Польскому. Затем император в императивной же и присущей ему суровой манере продолжил мысль, сводившуюся к тому, чтобы наследник никогда не давал воли полякам. Император требовал, чтобы наследник, когда власть естественным образом перейдет к нему, упрочил начатое и довершил трудное дело обрусевания края, добавив: отнюдь не ослабевая в принятых мерах.
— Благодарю вас, Константин Петрович. Однако мой дядя, великий князь Константин Николаевич, придерживается противоположной точки зрения. Он не сторонник, как вы выразились, обрусевания.
— И тем не менее поляки организовали — между прочим, в день прибытия в объятую смутой столицу — зверское покушение, и он чудом избежал смерти. Только храбрость конвойных казаков уберегла великого князя.
Цесаревич не проронил ни звука, возвратился на место к столу, придвинул поближе тетрадь, и Константин Петрович приступил к очередной лекции. Две или три недели цесаревич о Польше не упоминал. А Константин Петрович и подавно: он соблюдал осторожность и ожидал дальнейших встречных вопросов. И они не замедлили последовать. Однажды цесаревич поздоровался с ним, не успев стереть с лица волнение какой-то драматической вестью.
— Вы полагаете, что граф Берг способен бороться с инсургентами?
— Мы не должны, ваше высочество, обсуждать назначения, сделанные императором.
— Но Берга ненавидят. Он хуже Паскевича.
— Что вы, ваше высочество, желаете услышать от своего наставника?
— Ничего.
Теперь Константин Петрович не мог вспомнить, сколько времени прошло, пока цесаревич вновь обратился к нему, на сей раз без обычного смущения, по поводу Польши и столкновений, там происходящих.
