Константин Петрович остался наедине со своими мыслями. Перед ним лежал раскрытый бювар с протоколами допросов. Не все лица, проводившие дознание, были ему знакомы. Можно ли на них положиться? И стоит ли? Опасность подстерегала везде. Не излишне ли посылать на десятую улицу Песков за Дремлюженко? Не испугают ли Екатерину Александровну перемены среди слуг? Он медленно пробегал утомленными глазами чужие фамилии и чины, неотвязно думая о нелепости и невообразимости свершившегося. Бог, очевидно, отвернулся от императора. Не простил грехи тяжкие. Однако сколько людей охраняло высочайшую жизнь?! И ничего не сумели поделать! Террор их переиграл! Что из себя представляет жандармский капитан с гоголевской фамилией Подчайный? Желябов — тертый калач, разве Подчайному из него выковырять истину?! Товарища прокурора Санкт-Петербургской судебной палаты Николая Муравьева Константин Петрович знал неплохо, а жандармского майора Бека никогда не встречал. Немец или поляк? Не встречал и подполковника Никольского. Майор отдельного корпуса жандармов Ножин ему неведом. Но они, понятно, православные. Желябов, между прочим, тоже. Другой товарищ прокурора Санкт-Петербургской судебной палаты, Добржинский, в охранных и дворцовых кругах пользовался громкой славой. Он разработал в Одессе несчастного и наивного Гольденберга, до дна опустошил душу и память, выжал, как лимон, как мокрую тряпку выжимает поломойка. Когда трусливого дурачка Гольденберга взяли в столицу и посадили в Петропавловскую крепость, Добржинского перевели из Одессы — Гольденберг открывался лишь перед хитрым и умным шляхтичем. Плеве и Добржинский да, пожалуй, еще и приятель детских игрищ Перовской Муравьев оформляли ужасное дело, шаг за шагом следуя за убийцами. Европа хитро и сторожко наблюдала в газетную щель за ходом расследования, надеясь на дипломатическую поживу.
Баранов сообщал Константину Петровичу все мельчайшие подробности, характеризуя не только террористов, но и наиболее отличившихся персонажей судебного ведомства, следственной части и жандармского корпуса, иногда вкрапляя собственные домыслы, всякие пикантности или казавшиеся ему существенными факты. У бывшего моряка появился шанс составить нешуточную карьеру. При удачном исходе процесса, спокойствии в столице и в случае создания нерушимой системы безопасности государя прежние неурядицы в послужном списке будут навечно выброшены за борт. А великий князь Константин Николаевич оконфузится.
— Кибальчич — сын священника, — в конце второй декады марта доложил Баранов. — Каков?!
Сын духовного лица своими руками приготовлял разрывной снаряд. Рисковал, поди, жизнью. Сколько студиозусов гибло от неосторожного обращения с дьявольскими приспособлениями! Священнику наверняка приятно иметь подобного сынка. И обер-прокурору тоже куда как приятно.
— Рысаков сказал все, что знал, даже больше того, что знал. Добржинский с ним специально занимается и ведет, как Гольденберга. Южная школа — хорошая школа. Он мастерски строит допрос, мягко, вдумчиво, коли надо — отклоняется в сторону и пускается в рассуждения. А рассуждения, надо подчеркнуть, прекрасные. Рысаков уверен, что от той или иной структуры его ответов зависят благодетельные перемены во внутренней политике императора. Каких вопросов они касаются! Метафизических, социальных, нравственных! И между ними факты! Можно квалифицировать совершенно точно, что дело первомартовцев — это Рысаков, и ничего больше. Бедняга страдает уретритом на почве триппера. Девочки с Невского наградили! Не сразу признался. Стесняется! Бомбисты не чуждаются радостей земных.
— Отвратительно! Какая грязь! Какая мерзость!
