— Если Константин Петрович прав, если взгляды его правильны, то вы должны, государь, уволить от министерских должностей всех нас, принимавших участие в преобразованиях прошлого, скажу смело, великого царствования. — И Абаза, ничтоже сумняшеся, бросился в разверзшуюся перед ним пучину.
«За отставкой дело не станет, — подумал Валуев. — Других наберут с бору по сосенке. Чем Бунге хуже Абазы? Не Бунге, так молоденьких пригласят — Витте или Вышнеградского. Да мало ли способных чиновников в Москве или провинции? Призовут хоть со студенческой скамьи. Напрасно Абаза строит из себя незаменимого». Так думал не один Валуев, но и Строганов, и Адлерберг, и принц Ольденбургский, и Маков. В России способных людей пруд пруди.
Спасая положение Лорис-Меликова и свое, Абаза прибег к новым пропагандистским технологиям, пытаясь вышибить из-под обер-прокурора стул, который вполне можно назвать, в лучшем смысле термина, народно-патриотическим. Правда, обер-прокурор — личность более совершенная в нравственном отношении, чем Абаза, упомянутый скользкий народно-патриотический мотив использовал не с обычной для социалистических демагогов топорностью и вульгарностью. Однако опасная ситуация подталкивала к тому, чтобы пуститься во все тяжкие. И Абаза, не разбирая дороги, пустился.
— Смотреть на наше положение так мрачно, как смотрит Константин Петрович, может только тот, кто сомневается в будущем России, — заявил Абаза, — кто не уверен в ее жизненных силах.
Ни дать ни взять фраза из протокола заседаний всех и всяческих коммунистических синклитов, участники которых стремились перекусить горло друг у друга. Обер-прокурор до подобной адресной низости не опускался. Стоит заметить задним числом Александру Агеевичу, что предостережение не есть сомнение в чистом виде. А впрочем, кто сейчас помнит Абазу? И надо ли ему уделять так много времени? Между тем он подвергнут забвению совершенно напрасно хотя бы потому, что имеет почти точные аналоги в настоящем.
— Я, с моей стороны, решительно восстаю против таких взглядов и полагаю, что отечество наше призвано к великому еще будущему.
Откуда он списывал собственную речь, чьей лексикой пользовался? Какие темные силы им руководили? Страна катилась к революции, Великую реформу заляпали кровью, было абсолютно ясно, что никакие уступки не приведут к общественному миру и что террор будет продолжаться с удвоенной энергией, а при дворе у подножия трона легко отыскивались люди — будущие, между прочим, жертвы этого же террора, не желающие прямо посмотреть правде в лицо да еще прибегающие к словесному арсеналу парламентской демагогии.
И далее Абаза резко и точно сформулировал позицию либеральных бюрократов и сторонников реформ — позицию недальновидную и безжалостную, от которой тянуло демократическим шантажом. Слова Александра Агеевича рельефно передают царившую на совещании атмосферу. Они объясняют, почему ни убийство монарха, ни развернувшийся перед тем террор, ни туманное будущее не стали лейтмотивом и государственных собраний, и личных бесед. Известная доля замкнутого и даже подчеркнутого равнодушия, с которым верхние слои столичного политического бомонда приняли гибель императора, находит раскрытие в серединной части выступления Абазы. Нельзя не отметить, отдавая должное Александру Агеевичу, смелость, которую выказал ловкий финансист там, где всегда господствовала лесть, если не раболепие. В ответе Абазы явственно звучала колючая управленческая нота. Он подходил к случившемуся с иной меркой, не менее важной и серьезной, чем Владимир Соловьев и Лев Толстой, и лишь наша коммунистическая привычка замалчивать главное, исходящее не от популярных деятелей, не позволила людям и отечественной истории уловить жесткий голос Абазы, лишенный каких-либо сантиментов.
— Если при исполнении реформ, которыми покойный император вызвал Россию к новой жизни, и возникли некоторые явления неутешительные, то они не более как исключения, всегда и везде возможные и почти необходимые в положении, переходном от полного застоя к разумной гражданской свободе, — размеренно вещал Абаза, и по его высокомерному виду совершенно определялось, что он доволен отыскавшейся глубокой и изящной мыслью, будто бы скульптурно и выразительно формирующей позицию либеральных бюрократов.
