Но то, что чудилось Абазе основательным и устойчивым, в историческом аспекте выглядело жалким и беспомощным, апеллирующим к западному революционному и контрреволюционному — силовому — опыту разрешения социальных и даже бюрократических конфликтов. Что Александр Агеевич называет неутешительными явлениями, исключительными и даже необходимыми? Смертельную бойню, развернутую террористами и подогреваемую прокламациями и отпетой пропагандой? Восемь покушений на императора? Так называемое хождение в народ с агитационными целями? Чигиринский заговор? Крестьянские бунты? Злобную «Тайную дружину»? Пылающие усадьбы? Продажное и болтливое земство? Опустошающее душу пьянство? Кровопролитную войну на Балканах? Нежелание ежедневно трудиться и в малой, внешне незаметной работе и усердной молитве проводить свои дни?
Теперь, оглядываясь назад, начинаешь постепенно понимать причину и разделять разочарования Константина Петровича, причину его мнимой, скорее, навязанной реакционности. Абаза выбрал исторически неосторожный и негуманный метод защиты собственных — клановых — интересов. Прогресс не в оголтелой и бесшабашной скачке из стороны в сторону, не в предпочтении завтрашнего дня сегодняшнему, а в уважении к проживаемой жизни и сиюминутном ее улучшении.
— С благими реформами минувшего царствования нельзя связывать постигшее нас несчастье — совершившееся у нас цареубийство. Злодеяние это ужасно. Но разве оно есть плод, возросший исключительно на русской почве? — спросил Абаза, разводя короткими руками в крахмальных манжетах, выскочивших из шитых золотом обшлагов.
«В том-то и дело, что убийства у нас заемные, — подумал Константин Петрович. — И почему же нельзя связывать постигшее нас несчастье с общим итогом минувших лет? На какой же почве вырос террор?»
— Разве социализм не есть в настоящее время всеобщая язва, с которой борется вся Европа? Разве не стреляли недавно в германского императора…
Да, стреляли, кивнул головой обер-прокурор, и если-бы мог добраться до уха Набокова, то шепнул бы: «Но в Берлине сразу ввели военное положение! А Лорис-Меликов что-то не спешит с чрезвычайными мерами».
— Разве не покушались убить короля итальянского и других государей? Разве на днях не было сделано в Лондоне покушение взорвать на воздух помещение лорда-мэра?
Все теории о народе-богоносце, особом пути России, уникальности и благодетельности русского самодержавия, о роли православия как фундамента, колоссального не только по своим размерам, но и по духовной мощи государственного образования, раскинувшегося от Балтики до Тихого океана и от Ледовитого до Черного моря, насмарку? Что за черт?! Итальянский король?! Какой-то там очередной лорд-мэр?! Да что Абаза, с ума сошел? И в присутствии монарха?! Прямо ему в глаза?! Вот наглядный пример преступной говорильни! А в двухстах метрах отсюда, по ту сторону Невы — рукой подать! — лежит в Петропавловском соборе не погребенный еще прах благодушного русского царя, который среди белого дня растерзан русскими же людьми! Нет, Абаза спятил!
Однако напрасно Константин Петрович посчитал, что Абаза разума лишился. Драться с обер-прокурором — так драться. Биржа не богадельня, а предприниматели и банкиры не святые отцы! Обер-прокурор что-то пролепетал о заботе и радении?! И Абаза вплел в свою, местами огрубленную речь последние благодетельные подвиги администрации — отмену ненавистного всем соляного налога, освобождающего от уплаты в год пятнадцати миллионов рублей, и предложение министра финансов, то есть самого Абазы, и близкого биржевикам и воротилам министра внутренних дел, то есть Лорис-Меликова, о понижении выкупных крестьянских платежей на сумму девять миллионов в год.
— Смею думать, — произнес, гордясь, Абаза, — что предложения подобного рода служат доказательством заботы нашей и радения нашего о народе. Но, заботясь и радея о нем, не нужно забывать, что, кроме простого народа, в населении государства есть и образованные классы общества. Для пользы дела необходимо, по мере возможности, привлекать их к участию в управлении, выслушивать мнение их и не пренебрегать их советами, весьма часто очень разумными.
