— Я тоже оказался очевидцем народного волеизъявления. Мою карету задержали и попросили передать императору чувство преданности и соболезнование по поводу кончины государя. Кто-то даже крикнул: «Долой петербургских якобинцев!» и «Смерть террористам!», — поддержал обер-прокурора принц Ольденбургский, чем вызвал улыбку у собеседников бьющей в нос наивностью произнесенного да вдобавок с отчетливым французским акцентом.
Набоков не проронил ни звука. Он выглядел озабоченным. Вскоре начинался процесс над убийцами.
— Смущение народа не успокоится, — продолжил настойчиво Константин Петрович, — покуда правительство не заявит себя такими действиями, которые ни в ком не оставляли бы сомнения или раздвоенной мысли. Первый манифест государя был слишком краток.
Желание великого князя коротенькой репликой сгладить прошлые противоречия и вежливая, но суровая отповедь обер-прокурора показывали будто бы, что император ищет компромиссный вариант развития дальнейших событий, однако это было лишь внешнее впечатление. На самом деле император сознательно прибегнул к выжидательной политике, как опытный охотник медлит, подстерегая благоприятную минуту, чтобы дать свой выстрел наверняка. Он оттягивал решительный шаг, позволяя обстоятельствам войти в обычную колею, а непременным участникам бурных событий из придворных и правительственных кругов проявить себя до конца. Валуев, Набоков, Урусов и Милютин находились под сильным подозрением, а вот Сольский, вроде бы склонявшийся к Лорис-Меликову и Абазе, — ничуть.
В конце месяца петербургское и московское общество ждало приговора. Кто-то распускал упорные слухи, что государь пойдет навстречу левым кругам и отменит полагающуюся по закону казнь. Раздавались голоса в поддержку мнения Владимира Соловьева и Льва Толстого. Недружные между собой, они выступали как бы в одном ряду. Федор Достоевский умер в январе. Кто теперь из интеллектуальной элиты поднимется на защиту царя? Кто открытой силой духа и гения выкажет себя подлинным сторонником самодержавия и истинным христианином без подмеса?
В предпоследний день марта Константин Петрович после очередной беседы с Набоковым о том, что происходит в зале суда, возвратившись на Литейный, не раздумывая и не колеблясь написал, что называется, сплеча и от сердца: «Ваше императорское величество. Простите, ради Бога, что я так часто тревожу Вас и беспокою. Сегодня пущена в ход мысль, что иные считают возможным избавление осужденных преступников от смертной казни. Уже распространяемся между русскими людьми страх, что могут представить Вашему величеству извращенные мысли и убедить Вас к помилованию преступников. Слух этот дошел до старика графа Строганова, который приехал ко мне сегодня в волнении».
Еще несколько лет назад невозможно было вообразить, что потомок славных поморов и солеваров, ставший, в совершенном смысле слова, аристократом, запросто навестит выходца из духовного клира. Но каких только кренделей не выписывает судьба! Талантливый человек, сохранивший, в сущности, характерные черты простолюдина, всегда пробьет путь наверх и без лживых и заемных — французских — лозунгов. Волею судьбы он войдет в классную комнату наследников русского престола. А неталантливые середнячки наверху не нужны: они — помеха!
«Может ли это случиться? — выбрасывал мелкий бисер на бумагу обер-прокурор. — Нет, нет и тысячу раз нет — этого быть не может, чтобы Вы перед лицом всего народа русского, в такую минуту простили убийц отца Вашего, русского государя, за кровь которого вся земля (кроме немногих ослабевших умом и сердцем) требует мщения и громко ропщет, что оно замедляется.
Если бы это могло случиться, верьте мне, государь, это будет принято за грех великий и поколеблет сердца всех Ваших подданных. Я русский человек и знаю, что чувствует народ и чего требует. В эту минуту все жаждут возмездия. Тот из этих злодеев, кто избежит смерти, будет тотчас же строить новые ковы. Ради бога, Ваше величество, — да не проникнет в сердце к Вам голос лести и мечтательности». Как точно поставлены последние слова! Да, именно голос лести и мечтательности. И как ясно утверждено!
На обер-прокурорском тексте письма имеется резолюция императора: «Будьте спокойны, с подобными предложениями ко мне не посмеют прийти никто, и что все шестеро будут повешены, за это я ручаюсь».
