Абаза опустился в кресло и на мгновение зажмурился. Его лицо выражало одну мысль, одно чувство, одну надежду: теперь сказано все! Теперь, государь, решайтесь! Или вы с реаками, тянущим назад, играющим в карты и пьющим дворянством, малограмотным духовенством, оборзевшим чиновничеством и генеральской сворой, или с нами — предпринимателями и капиталистами, биржевиками и маклерами, промышленной и культурной элитой страны, которая способна повести Россию в будущее. С кем вы, государь? Александр Агеевич не учел лишь одного: что этот замечательный образующийся социо-капиталистический фронт неминуемо повлечет за собой организацию и, более того, укрепление другого фронта — революционного, террористического, для которого жизнь человеческая пустяк, копейка и у которого совершенно иные, социал-утопические представления о будущем России, и для их фантастической реализации они, народные защитники или мстители — как угодно! — не посчитаются ни с чем и перешагнут не только через труп царя, но и через миллионы трупов людей, чьим именем они будто бы действуют.
Воспоминание о мартовских идах в дни после отставки были абсолютно закономерными с психологической точки зрения. Весной после гибели монарха началось соскальзывание в пропасть. Убийство главы государства, каким бы оно ни было и каков бы сам монарх ни был, какими бы мерами ни сопровождалось ужасное событие и какие бы временные результаты ни были бы достигнуты, всегда есть перевал к новому состоянию страны, возможно, не лучшему, но единственному в своем роде и безальтернативному. Ничего иного России не представлялось, как только идти по тому пути, который для нее наметил обер-прокурор Святейшего синода. Иначе сползание к революции будет продолжаться в ускоренном темпе, бомбисты добьются своего, террористическое давление признают законным инструментом национально-освободительной борьбы, а революцию совместимой с правом. Ворота гражданской войны распахнутся настежь.
Немало деятелей в императорском окружении задавались милютинским вопросом: какою дорогою мы пойдем и кто кому попутчик? Каждый держал карты сложенными, никто не знал подлинных намерений сторон, неопределенность правила в Зимнем. Император готовился к вынужденному отъезду в Гатчину. Допросы организаторов убийства и пособников шли с удвоенной энергией. Плеве, Муравьев, Добржинский и их сотрудники выкачивали из Рысакова и остальных всеми правдами и неправдами факты, которые бы открыли истинные размеры крепко сколоченной партии, ее агентов на родине и в эмиграции, планы на случай повальных арестов и саму конструкцию преступного сообщества. Лорис-Меликов пытался — и не без успеха — убедить покойного императора, что крамольники у него наперечет. Гольденберг выдал главных заединщиков. Теперь осталась полицейская часть операции: заманить членов преступной шайки в мышеловку и захлопнуть пружину. Административные дела должны идти своим чередом. Ту же мысль по-восточному кичливый бархатный диктатор старался навязать и после убийства. Но такого человека, как обер-прокурор, на мякине провести невозможно. Как Желябов с Перовской создали ситуацию, при которой два метальщика приблизились вплотную к императорской карете? Случайности здесь нет места. Виновата правительственная политика, виновато общественное мнение и само пропитанное либерализмом общество.
На сей вопрос ни Лорис-Меликов, ни Абаза, никто иной не в состоянии были вразумительно ответить. В течение марта состоялось лишь одно заседание — двадцать первого числа, когда осуществилась робкая попытка сблизить врагов, отбросивших маски. Тот, кто раньше избегал Константина Петровича, любезно ему кланялся, справлялся о здоровье и делился свободно и доброжелательно различными, в том числе и домашними заботами без всякой принужденности. Великий князь Владимир Александрович, беседуя с Набоковым, обер-прокурором и принцем Ольденбургским, удовлетворенно заявил так, чтобы слышали стоящие рядом:
— Наши разногласия объясняются недоразумением. Император не испытывает никаких колебаний, воля его непреклонна.
Валуев молча посмотрел на великого князя. Взор его выражал скепсис и пренебрежение. Он считал, что император растерялся и не в состоянии найти разумное продолжение политического курса. Константин Петрович не желал обострять и без того нелегкие внутридворцовые отношения, но и смолчать было нельзя:
— Ваше высочество, я полагаю, что недоразумения глубже, чем кажутся. Везде идут толки о представительстве, и не просто о представительстве, но и о конституции, парламенте и ограничении самодержавия. Баранов сообщает, что в полицейских донесениях отыскиваются ужасные сюжеты, в то время как народ толпами валит на набережную, и не хватает кружек, переполненных деньгами, которые жертвуют на храм. Одному городовому пришлось употребить головной убор. Моя супруга — свидетель.
