Война постепенно разгоралась, но то, что происходило в России, подтверждало отсутствие ясного плана будущих действий не только у правительства, но и у самой охваченной негодованием массы, которой двигали прежде остального национальные эмоции. Безымянные народные вожди в давние времена довольно точно знали, что им делать в той или иной ситуации, но сегодня положение, столь характерное для страны в минуты опасности, изменилось. Растревоженная невиданным раньше брожением, Россия приобретала иной — дотоле неведомый — облик. Князь Мещерский, знавший лучше других происходящее в Сербии, выпустил по горячим следам поездки целую книгу, которую, правда, считал сырым материалом для романа, но для Константина Петровича полученная информация была хороша и пригодна именно своей «сыростью», необработанностью, неотделанностью. Она давала представление об истинном положении вещей. О книге Мещерского и о том, что князь рассказывал по возвращении ему лично, остались клочки воспоминаний, которые порой возникали в сознании чаще всего благодаря интонационному своеобразию речи потомка Карамзина: иногда ровной и какой-то задумчивой, иногда ироничной и будто бы искренней, иногда хаотичной и раздраженной, направленной против всех и вся. Он никогда раньше не наблюдал Владимира Петровича в подобном состоянии духа. Французская экспансивность у князя сочеталась с русской барственностью и хамоватой аристократичностью. Резкий жест в начале фразы завершался округлым движением в конце. Змеистая улыбка на сухом лице часто превращалась в брезгливую гримасу. Как издатель он нуждался в субсидиях, выбивавшихся столь упорно, что дающий предпочитал уступить побыстрее и освободиться от чувства неловкости, которую вызывал этот смутный человек — близкий в юные годы друг наследника.
— Ах, Константин Петрович, Константин Петрович, сколько бы Россия выиграла, если бы вы собственными глазами узрели, что творится в дунайской армии! Николай Николаевич совершенно не озабочен ею. Я начал путешествие с Дюссо. Вы знаете, кто там собирается? Молодежь, шум, гам, споры! Вино рекой!
— Странная мысль: ехать на войну прямо из ресторана! — мрачно улыбнулся Константин Петрович.
— Вовсе не странная мысль. Я ведь журналист. Я хочу знать, кто готовится сложить свою голову за идею. Я мечтаю назвать будущий роман простым словом: «За идею». Ведь ничто другое вообще неспособно взволновать русского человека.
Беседа между воспламененным событиями Мещерским и Константином Петровичем происходила во второй декаде июня на Невском, неподалеку от арки Генерального штаба. Здесь Константин Петрович нередко сталкивался с князем, державшим путь в Зимний. У него постоянно отыскивались там важные дела.
— Вы помните, что я решил посетить Ивана Сергеевича, полагая беседой с ним укрепить собственный дух и, между прочим, уяснить поточнее, какое представление о происходящем вокруг, в том числе и на Балканах, имеют в Московском славянском комитете. Полная неразбериха царит и там, а не только в ресторации у Дюссо, где молодые люди крепко подшофе убеждали какого-то офицерика не совершать глупости и не ехать драться за трусоватых славян.
— И вы не вмешались, Владимир Петрович?
— А вы вмешались бы, Константин Петрович? — зло спросил Мещерский.
— Я не посещаю Дюссо.
— А напрасно! Многое полезное было бы вами узнано! Вот, например, прилично одетый, хлыщеватый, с толстым бумажником юноша громко заявлял, что записываются в добровольцы одна шваль да сволочь.
— Что ж тут удивительного, когда один из ваших приятелей — не хочется называть его фамилию — доказывает всем и каждому, что не надо вступаться за варваров, — не выдержал Константин Петрович, для которого сообщение о стычках, происходящих в среде армейской молодежи, было неожиданным и пугающим. — Неужели ваши впечатления и подслушанные разговоры правдивы? Вы не ошибаетесь?
— Ни в коей мере. И какая досада! Я лично за тех, кто готов подставить голову под турецкие пули. Но и противников славянского дела у нас хоть отбавляй. Толпы нашего народа устремляются сердцем за Дунай. Чем больше мы несем потерь, тем больше охотников идти в армию добровольно. Однако сколько угодно можно встретить критиков, желающих настроить людей против правительства, и даже в Москве, где авторитет Ивана Сергеевича так высок.
— Я люблю и уважаю Аксакова, но горячность часто мешает ему и дает врагам, особенно в правительстве, в руки оружие против него.
— Иные люди считают Ивана Сергеевича едва ли не русским Маратом!
— Какая чепуха! Он не дипломат. Он патриот. Это разное состояние сердца. Князь Горчаков напрасно подогревает государя, жалуясь на Аксакова.
— Аксаков вулкан! Дышит любовью и выбрасывает из себя только любовь. Любовь и только любовь, любовь к своей церкви, а полицейский чиновник боится этого любведышащего человека-вулкана гораздо сильнее, чем боялся Нечаева.
