— У нас все так! И всегда так! Никакое благое дело, никакая святая цель не обходится без жуликов. Вот, пожалуйста, получил письмо от офицера — не по почте: принес посыльный. Сообщает, что добровольцев кормят прогорклой кашей. Масла нет совсем. Константин Петрович, что это? Отчего? Цензор заворачивает листы. Говорит, нельзя публиковать! Владимир Петрович собирается то ли на Кавказ, то ли прямо к сербам. Гуманитарная помощь там нужна, особенно старикам и детям. Некие господа настаивают, чтобы их фамилии публиковались в газете, обещают со своей стороны щедрые пожертвования. По-моему, свинство, и больше ничего! Я отказал, но предупредил, что обнародую их предложение. Князь проследит, чтоб раскошелились. Каковы патриоты славянского дела?!
Константин Петрович кивнул и горько усмехнулся:
— Как не стоит село без праведника, так никакое благое начинание корыстолюбцы не пропускают. Вот я вам поведаю прелюбопытнейшую историю: не исключено, что и пригодится. Некто Пороховщиков, московский прожектер, спекулянт и человек весьма сомнительной репутации, стал в подлинном смысле слова героем дня.
— Пороховщиков? Я слышал такую фамилию. И точно — прожектер. Что же он отколол?
— Поехал в Ливадию к государю. Был, между прочим, сразу принят — ума не приложу, через кого? Не Абаза ли ходатаем? После беседы возвратился в Москву как торжествующий пророк. На всех углах начал возвещать волю монаршью и объяснять виды правительства. Нахватал и прибавил очень многое, но ему верят! На обратном пути из Ливадии в Москву требовал к себе представителей власти…
— У людей жажда деятельности вызвана братскими чувствами. Любовь действенная, истинно христианская.
— Народ валом валит в Сербию, а там уже и есть нечего. Черняев шлет телеграммы — просит денег. В Сербии ничего нельзя получить даром. А где взять средства? Никакие сборы не будут достаточны. Я обо всех безобразиях буду писать великому князю.
— Правительству придется спросить себя, что делать с русскими в Сербии. Ведь людей надобно содержать, кормить, одевать и… вооружать!
— А между тем грузы продуктов гибнут по дороге из-за глупейших остановок поездов.
И Константин Петрович рассказал Достоевскому, как сделали непригодным к употреблению сахар на станции Конотоп Черниговской губернии.
— Иногда просто приходишь в отчаяние от того, что узнаешь ненароком, — произнес Достоевский. — И все-таки я верю…
Константин Петрович без всякой иронии улыбнулся. Что есть русский писатель без веры?
Забрав номера «Гражданина», он отправился домой, думая по дороге, что надо бы предостеречь великого князя от возможных политических ошибок. Всякое согласие с Австрией, например соединенное с обязательным для нас признанием прав ее на какие-либо православные славянские земли — дело, гибельное для России и нашего нравственного значения на Востоке. Отдавать православные славянские земли — значит отдавать их и себя в жертву врагу хитрому, коварному, своекорыстному. Ни чести нам от того не будет, ни выгоды. Достоевский бы его понял. Поймут ли в Аничковом, поймут ли в Зимнем, поймут ли те, кто мерзнет и голодает на истерзанных славянских землях, о которых идет речь?
Пусть называют поход России на Балканы крестовым походом, но русские никогда не отличались жестокостью и яростью крестоносцев. А европейцы, которые морщатся при звуках русской речи, содрогаются от ужаса от турецких зверств. Болгария залита славянской кровью!
Иван Аксаков предпринимает нечеловеческие усилия, стремясь превратить славянские комитеты по всей стране в центры сбора средств и формирования добровольных отрядов. В конце февраля он выступил с пламенной речью, резко нападая на тех, кто медлит, оставляя братьев один на один с Турцией.
Константин Петрович приблизился к окну и откинул штору. Вечерний Литейный вопреки предсказанию оставался пуст. Толпу, возможно, рассеяли на подступах к нарышкинскому палаццо, а возможно, она и сама отхлынула и повернула вспять, увлеченная призывами демагогов, избравших для нее иную цель. Или виттевское правительство очнулось и, набравшись смелости, послало хоть кого-нибудь задержать демонстрантов и навести порядок.
Припоминая сейчас зиму 1877 года, Константин Петрович ощутил, что и сегодня, как при начале борьбы с турками, он находится между двух огней, и опять война привела к зловещему кризису. Три войны он пережил, а результат, похоже, один. Темные силы революции пытаются сбросить Россию в яму. Тогда Плевна и Шипка через несколько лет привели к взрыву на Екатерининском канале и гибели монарха, а в нынешнюю осень правительство отступает перед революционным террором — манифест никого не успокоил и окажет лишь возбуждающее действие на ниспровергателей. И тогда, и теперь необходимо укреплять, или, скорее, воссоздать единство народа с правительством в нравственном сознании. Это удалось императору Александру I во время Отечественной войны 1812 года и не удалось его брату в период Крымской кампании, хотя оборона Севастополя являла собой пример, который мог бы при определенных условиях в дальнейшем свидетельствовать об обратном.
