Зная осторожную позицию Константина Петровича, многие ура-патриоты, в том числе и Милютин, не говоря уже о славянофилах в Москве и на юге России, косились на наиболее ярких и энергичных чиновников из окружения наследника. Австро-Венгрия, позабыв о заверениях императора Франца-Иосифа, то и дело позволяла себе недружественные акты. В конце года Прагу посетил генерал Черняев. Славянское население встретило его с восторгом. Городской голова, члены городской думы и ведущие сотрудники газет пригласили десятки общественных деятелей и представителей сословий на банкет. Но торжество сорвала австрийская полиция. В гостиницу, где жил Черняев, явился полицейский комиссар, арестовал генерала и без промедления выслал за пределы империи.
Константин Петрович весьма остро чувствовал ситуацию, сложившуюся в пограничных с исламом районах. Он внимательно знакомился с обзорами английской литературы по восточному вопросу, публиковавшимися в «Гражданине». Особое внимание вызвала у него книга Уильяма Гладстона «Болгарские ужасы». Постепенно становилось понятным, что вмешательство России в войну будет стоить колоссальных жертв. Все это усугублялось разного рода рассказами о систематическом грабеже казенных денег в Военном, Морском и разных других министерствах. В равнодушии и неспособности начальствующих лиц Константин Петрович убеждался не раз и сам. Он давал великому князю совершенно правильные рекомендации: прежде всего обратить внимание на внутреннюю политику! Это был мудрый совет. Он основывался не только на детальном знании русской жизни, но и на безусловно существующей связи верхушечных слоев общества и правительства с народом — наиболее динамичной его частью. Как опытный правовед, понимающий тонкие нюансы взаимоотношения власти с теми, кто ей подчинен, Константин Петрович видел, что зародившееся движение всеславянской солидарности затрагивает глубинные психологические устремления масс. Если не овладеть вспыхнувшим народным движением, то оно пройдет мимо правительства. Смазанный мир, заключенный дипломатами, вызовет страшное возмущение: принесенные жертвы назовут напрасными. Враги и так называемые союзники получат удовлетворение. Между правительством и народом возникнет ужасная рознь, какой не случалось в русской истории. Нет ничего гибельнее подобной розни. А она подтолкнет революцию и террор.
Правительство, однако, занимало необъяснимую позицию. С одной стороны, оно знать ничего не желало о начавшемся движении, с другой — косвенно и случайно как бы поощряло его. Сборные пункты создавались помимо властей, и движение постепенно приобретало оттенок оппозиционности. Пламенный патриот России и один из столпов московского славянофильства Иван Аксаков, сын знаменитого русского писателя и близкий ко двору человек, через свою жену — дочь поэта Тютчева — вызывал неудовольствие сановного Петербурга. Дипломаты настраивали государя против него, даже шли бесконечные разговоры о грядущей высылке необузданного и упрямого сторонника панславянской идеи. Вместе с тем русские люди со всех кондов страны поднимались на защиту православных братушек. Они знали, что их ждет, возможно, смерть, но готовы были умереть за лозунги, брошенные во взбудораженную массу Аксаковым. Деньги, полученные в том числе и от бедняков, рекой текли в Сербию. Добровольцы нуждались в руководстве, нуждались в указаниях, мечтали обрести вождя — сильную, умную и уверенную личность, способную дать духовный отпор врагам прежде остального.
Движение всколыхнуло всю русскую землю. Земские управы становились своеобразными распорядительными центрами. Люди жаждали услышать праведное слово, примкнуть к тем, кто действует смело и самостоятельно. В сложившейся обстановке ловкий интриган и самозванец способен легко завоевать авторитет. С такими тяжелыми мыслями ноябрьскими днями Константин Петрович зашел в редакцию «Гражданина» к Достоевскому, желая перекинуться с ним словом и взять номера издания, где печатался «Дневник писателя», чтобы познакомить с ним великого князя Александра Александровича.
Достоевский находился в крайнем раздражении. На нем был тот же потертый сюртук с зеленоватым оттенком, что и четыре года назад. Туфли, как и прежде, сияли, начищенные до блеска. Но лицо отливало бледностью, желтоватой и болезненной. Специальной машинкой он набивал папиросы. Дело спорилось, табака просыпалось мало, но производственные достижения — быстрорастущая начинка папиросницы — не влияли на настроение.
