Виктор бросил на меня быстрый предупреждающий взгляд.
— Порезал, — небрежно проговорил он и в свою очередь поинтересовался: — Сань, у тебя-то все в порядке? Ничего не стряслось?
Пономарь уже усаживался в кресло, но при этих словах дернулся.
— Нет! — выпалил он. — А что должно было случиться? Почему ты спрашиваешь?
— Да выглядишь ты как-то неважно, — лениво пояснил Виктор. — Я уж подумал, не из-за нас ли так переживаешь.
Пономарь не заметил иронию в его словах.
— Спал мало, — скороговоркой ответил он. — Вчера двух телок взял, до утра с ними кувыркался.
Он схватил бутылку красного вина и стал открывать ее затейливым штопором. Однако делал это столь торопливо и с таким напором, что ухитрился загнать штопор в пробку под неправильным углом. Пробка крошилась и не шла. Пономарь бранился.
— Я за этот штопор восемьсот долларов отдал! — яростно шипел он. — В Париже покупал, в специальном магазине, где вина дорогие продают. А он, блин, вообще какой-то левый. Я в следующий раз специально в этот магазин приеду, директору в зад его воткну. Пусть знает, сука, как нормальных людей за лохов держать.
— Давай я попробую, — предложил я, забирая бутылку из его плясавших пальцев.
Пока я открывал бутылку, Пономарь шагнул к окну, и, отодвинув тяжелую, в золоте, портьеру, выглянул наружу.
— Кого ты так боишься? — все с той же насмешкой осведомился Виктор.
Пономарь поспешно отпрянул от окна.
— Никого я не боюсь! С чего мне бояться? Вы будете про Лихачева слушать или нет?
— Будем, конечно, — миролюбиво отозвался Виктор. Доведя Пономаря до нужной кондиции, он успокоился.
Я разлил вино в бокалы. Пономарь схватил свой, а Виктор бокал отодвинул, прошелся вдоль стойки, подозрительно понюхал несколько бутылок, наконец, выбрав одну, с виски, плеснул немного в стакан и уселся на диване.
— Короче, уломал я Лихачева, — с нескрываемой гордостью сообщил Пономарь. — Согласился он нам помогать.
Виктор, который в это время пил виски мелкими глотками, даже поперхнулся.
— Да он нам уже помог, — пробормотал он, кашляя. — Спасибо ему, конечно. Можно теперь нас в покое оставить? Вот просто взять и не трогать?
Пономарь пропустил эту реплику без ответа.
— Лихачев все на Храповицкого валит, считает, что это тот во всем виноват, — продолжал Пономарь. — Зарвался, беспредельничал, в грош никого не ставил, Лихачева хотел с должности снять — в общем все в таком роде. Он мне часа два свои обиды высказывал.
— Ясное дело, мы во всем неправы, — проворчал Виктор. — Вот если бы Храповицкий его и вправду с должности снял, то был бы Лихачев во всем виноват.
— Что он предлагает? — спросил я.
Пономарь моргнул.
— Условный срок, — ответил он коротко.
— Условный срок?! Это исключено!
— Почему исключено? — сразу нахохлился Пономарь, задетый тем, что я столь низко оценил выдающийся итог его дипломатической деятельности. — А ты чего хотел, чтоб Лихачев Храповицкому медаль на грудь повесил?
— Условный срок — это крест на карьере! Для Храповицкого смысл жизни в постоянном движении наверх.
— Сейчас не о карьере нужно думать, а о том, как на свободу вырваться! — с горячностью возразил Пономарь. — На зоне знаешь, какая карьера ему светит?
— Условный срок — это плохо, — произнес Виктор, морщась, как от зубной боли. — Давай попробуем что-нибудь еще.
— Что, например?
— Ну, хотя бы деятельное раскаяние, — предложил Виктор с явным знанием предмета. — Допустим, Храповицкий в чем-то признается, возвратит государству миллиона полтора, Лихачеву мы башляем отдельно, и дело закрывается.
— Если Храповицкий на это согласится, — вставил я.
— А почему он может на это не согласиться? — теперь уже на меня воззрился Виктор.
— Деятельное раскаяние — это не реабилитирующая статья, — пояснил я. — Почти та же судимость.
— А вот и не та же! — воскликнул Пономарь.
— Ты опять о карьере, что ли? — пренебрежительно откликнулся Виктор. Он часто демонстрировал презрение к честолюбивым устремлениям Храповицкого. Возможно, потому, что собственное мясницкое прошлое тяжкими гирями висело на его ногах. — Кто сегодня на эту ерунду внимание обращает? В Кремль скоро вообще без судимостей пускать не будут. Там на каждого деятеля по десять уголовных дел заводилось. Да это обычная история: поймали человека, он отмазался и дальше бабки пилит, судьбы Родины решает.
— Все равно пятно на репутации, — упрямился я.
— Да кому она нужна, твоя репутация? Что ты к ней прицепился? Бабки — вот репутация! На нас с Саней раза три дела закрывали по нереабилитирующим обстоятельствам, ну и что? Не последние мы люди в губернии, даже такие высокоморальные граждане, как ты, на нас работают.
— А если ничего не нарушать, денег не наживешь, — поддержал Виктора Пономарь. — Кто не рискует, тот на заводе пашет. К тому же эти статьи можно себе на пользу вывернуть: дескать, преследовался властями на политической почве.
Продолжать этот спор было бессмысленно, поскольку относительно некоторых понятий мы придерживались различных позиций. Репутацию я не относил к разряду предметов одноразового употребления, а нажива не являлась целью моей деятельности.
