Вдруг он вздрогнул. Над головой вспыхнула красная лампа, и пронзительно ударил сигнальный колокол. Стрелка машинного телеграфа прыгнула, минуя промежуточные значения из положения «стоп» в положение «полный вперёд». Вахта вскочила на ноги, тут же позабыв о Дирке и Вилли. Олаф заученно бросается к вентилю со сжатым воздухом, а Клим, уже зная, что от него требуется, – к заслонкам выхлопных газов, затем открывает кран топлива. Его двигатель скрипит проворачиваемым валом, потом встряхивается и начинает гулко работать. Он запустил его раньше, чем его напарник – левый. Вайс, наблюдая за обоими, снисходительно ухмыляется и поочерёдно открывает краны индикаторов работающих машин. Из каждого крана вырывается струя огня. Вайс довольно кивает – воспламенение есть во всех цилиндрах. Клима всегда удивляла эта процедура. Курить на лодке строжайше запрещено, а вот выбрасывать факелы пламени – пожалуйста. Выждав минуту, он прислушался: поршни равномерно проходят все четыре такта – всасывание, сжатие, рабочий ход и выпуск. Его двигатель работает безупречно. Просто удивительно, что ещё совсем недавно этот чёткий ритм сливался для него в рёв из преисподней. Теперь был слышен каждый отдельный стук. Потом он снова вспомнил о Вилли и увидел, что Олаф о нём тоже не забыл. Механик ненадолго исчез из машинного отделения, затем привёл Шпрингера. Вид у Вилли был заранее испуганный.
– Ты только посмотри на эту физиономию! – развернул к лампе его лицо Олаф.
Под глазом Шпрингера горел сизый синяк, на лбу багровая шишка.
– Тебя всё-таки огрел смотритель маяка? – обрадовался Вайс.
– Нет.
– Тогда кто?
– Обер-лейтенант Бауэр.
– Интересно… – удивлённо присел на ящик старшина.
– А я всегда говорил, что лучшая еда для немца – другой немец. Сигард, отойдём! – перекрикивая двигатели, указал на дверь электромеханического отсека Олаф. – Сейчас станет ещё интересней.
Мучимый любопытством, Клим, здраво рассудив, что раз он тоже механик, то приглашение касается и его, пошёл следом. Здесь было немного тише, а когда дверь закрыли на рычаг, то и вовсе стало возможно разговаривать, не переходя на крик.
– Рассказывай, – Олаф вытолкнул в центр прохода Шпрингера.
Вилли молчал. Тогда Олаф начал говорить сам:
– Говорят, ты бросился на обера?
В ответ ни слова.
– Видал, Сигард? – продолжал Олаф. – У нас здесь бунт на коленях. Ты умом тронулся?
– Как всё произошло? – спросил Вайс. – Только, пожалуйста, Вилли, хватит корчить глухонемого. Выкладывай всё как было!
И тогда плечи Шпрингера вдруг затряслись, колени подогнулись, и он потеряно сел, обхватив голову.
– Я не знаю, как всё получилось. Он даже собаку… – произнёс он глухо. – Она забилась под сарай, но он её всё равно достал.
– Собаку? – Вайс, ничего не понимая, взглянул на Олафа. – Какую собаку?
– Поначалу она лаяла, затем спряталась, но обер-лейтенант Бауэр вытащил её за цепь и заколол.
– Заколол?
– Да, кортиком. Он и смотрителя с женой… Увидев такое, Дирк хотел их застрелить, чтобы не мучились, но обер-лейтенант не дал. Он издевался над ними, прибивая к полу руки и ноги.
– И тогда ты…
– Да. Я хотел ему помешать. Им было уже много лет – старики. Старше моего дедушки Франца. Они не могли ему ответить. Я видел его глаза – глаза садиста. Это было ужасно! Всюду кровь, Бауэр скользил по ней, падал, по плечи в крови, с перекошенным лицом. Он как одержимый вгонял лезвие раз за разом и наслаждался криками. Наш первый помощник – кровожадная сволочь.
– Ну, это не новость, – произнёс Олаф. – Хуже другое, что ты нажил себе врага. Обер такого не простит. А ты хотя бы разок его достал?
Вилли кивнул, ещё ниже уронив голову, и тихо, протяжно вздохнул.
– Тогда он тебя точно изведёт. У нашей безлобой обезьяны, у которой череп начинается от бровей, память на такое длинная. Будь сейчас другое время, он бы точно отдал тебя под суд.
– В том-то и дело, что сейчас другое время, – задумчиво покачнувшись, сложил на груди руки Вайс. – Тут уж как кэп решит. Командир наш – тоже не подарок. Он привык относиться к экипажу покровительственно. Его власть на лодке куда выше, чем права любого из нас, но иногда он справедлив. И думаю, поступок Бауэра ему тоже не понравится. А с другой стороны, ты поднял руку на офицера, так что как он поступит, я судить не берусь.
– Что же с ним теперь делать? – спросил Олаф, кивнув на Шпрингера.
– Оставь его, – ответил Вайс. – Наш мальчик не так представлял себе пиратские набеги. В книжках о такой «романтике» не писали?
– Бауэр забрал с маяка ещё горячий кофейник! – поднял глаза Вилли. – Представляете? Они пили кофе, а он их убил и забрал кофейник.
– Птичка ранняя такая, на рассвете кофе пьёт… – заботливо похлопал его по плечу Вайс, задумчиво глядя на дёргающийся затылок. – Ладно, ладно, мы поняли, ты только, пожалуйста, снова не начни истерить. Пока здесь побудь, а я переговорю с вождём. Олаф, возьми у Мюллера таблетки, дай Вилли, пусть придёт в себя. Что там нам положено от переутомления? Кофеин, первитин?
– Не знаю. Я их не жру.
– Мюллер знает. Если командир захочет увидеть Вилли, он не должен выглядеть размазнёй.
