– Даже если я прикажу вам прыгнуть за борт? Всё это чушь. Самодуров в Германии всегда хватало и без меня. Хотя они, – Зимон кивнул в сторону матросского кубрика, – таковым меня и должны считать. Между самодурством и дисциплиной – грань размытая. Запомни, мой японский друг, если про известную актрису больше не говорят, что она – шлюха, значит, она теряет популярность. А если командира лодки подчинённые в разговоре между собой хотя бы иногда не называют конченым мудаком, значит, его пора снимать с должности. Любой командир только тогда заслуживает уважения, когда сумеет сделать жизнь своего экипажа невыносимой. Отблагодарит его экипаж, когда поймёт, что остался жив лишь благодаря жёсткости командира. Теперь о Бауэре. Как первый помощник он меня более-менее устраивает. Во всяком случае, за неимением других. А вот как человек он, бесспорно, мерзавец. И дело даже не в устроенной им резне. У меня осталась лишь половина экипажа, и потому каждый должен работать за двоих. Иначе наша лодка превратится в корыто, которое только и способно, что ненадолго нырять под воду. А утонет или не утонет – лишь вопрос времени. Здесь каждый должен думать о том, как заменить недостающее звено, а не о том, на чьей он стороне. Это и называется «сплочённый экипаж». А поведение Бауэра вносит в него раскол. Считай, что оставшуюся половину он стремится ещё раз поделить надвое. Могу я ему такое позволить? Чёрта с два! А эта его идиотская тяга всегда выделять любимчиков и неугодных? Она меня бесит! Ведь сколько уж я ему говорил – если ненавидишь, то всех. А если ты получил офицерские погоны, чтобы брататься с каждым встречным матросом, то уж, будь любезен, доберись до последнего трюмного и облобызай также и его. Получи он в своё распоряжение лодку, экипаж тут же превратится в два враждующих лагеря. Я понимаю, что рано или поздно, но мы все сдохнем. Получим пробоину и пойдём ко дну. И скорее рано, чем поздно, поскольку остались одни, а вызов бросили всему миру. Но, чёрт побери, я хочу остаться до конца командиром, а не нянькой, выясняющей, кто кому первый швырнул песком в глаза! Тадао, у вас, японцев, всегда есть правила на все случаи жизни. Что ни спроси, вы тут же тянете их из кармана и с умным видом суёте в нос первому встречному. А что по такому случаю говорят ваши самурайские кодексы?
– Наш кодекс бусидо на то и самурайский, что понятен лишь самураям. Но если будет угодно… – улыбнулся Мацуда, – то вот вам первое золотое правило: настоящая цель в том, чтобы жить, когда нужно жить, и умереть, когда нужно умереть.
Зимон задумался, лениво почёсывая давно небритый подбородок.
– Только и всего? Это и есть ваше золотое правило? Не впечатлён. У нас говорят, что правило только в том случае золотое, если оно приносит золото. Признаться, я надеялся на более дельный совет.
– Терпение, Хильмар-сан. Нужно уметь ждать, и ответ придёт сам собой.
– Тоже ахинея какая-то. Можно терпеливо, до умопомрачения, ждать поезда, где рельс не видно даже на горизонте. У меня сложилось такое впечатление, что вы сами ничего не понимаете, но старательно делаете вид, что владеете скрытой истиной. С умным видом извергаете поверхностные тезисы, годящиеся лишь для дешёвых газетных передовиц. Но напомню вам, мой друг, что на поверхности плавает только дерьмо, а за жемчугом нужно нырять. О равновесии в природе ничего не слыхали? Действие равно противодействию. Обер-лейтенант Бауэр ненавидит меня так же, как я презираю его. Будь у меня возможность, я бы тут же от него избавился. А согласно закону равновесия, Бауэр так же мечтает избавиться от меня. И вот здесь терпение может сыграть злую шутку. Но, с другой стороны, и поспешность не приведёт ни к чему хорошему.
– Хотите начистоту? – вдруг перебил размышления Зимона Мацуда. – Я рад, что вы тоже видите разделяющую вас с Бауэром пропасть. Признаюсь, мне это бросилось в глаза, стоило в первый день спуститься в лодку. Вы продолжаете собственную войну только потому, что так велят ваша гордость, офицерский долг, присяга. Мне это понятно. В душе вы, как и я, считаете плен позором, ставите долг выше собственной жизни, хотите продолжать воевать, потому что вы воин. Ваш же помощник остался лишь оттого, что увидел возможность освободиться от этих самых правил морали, требований, приказов, почувствовать вкус безнаказанности. Здесь и кроется антагонизм ваших отношений. И вот когда, казалось бы, всё свершилось, вот она, свобода, и Бауэр ощутил вкус крови, – вы вдруг не даёте ему насладиться этой свободой в полной мере. Говорите о чуждых, неписаных кодексах, малопонятных ему морских законах. Однако вся беда в том, что человеку, в сущности, по вкусу безнаказанность. Анархия не раз собирала под свои знамёна огромные армии. Поведение Бауэра может понравиться и многим другим матросам вашего экипажа. И тогда эта лодка точно превратится в корыто.
