– Может быть, может быть… – нахмурился Зимон. – Всё это от безделья. Гуманизм и человечность в вопросах поддержания боевой готовности – вещи преступные уже по определению. Знаете такую присказку насчёт ребёнка и матроса? Честный ребёнок любит не папу с мамой, а леденец в шоколаде. Честный матрос хочет не служить, а спать. Поэтому к службе его надо принудить. Дружище, сделайте одолжение – идите в центральный пост и немедленно объявите тревогу! Поначалу из-за течи в центральном посту, затем – атака самолёта противника. Как закончат, прикажите устранить поломку всех торпедных аппаратов! Можете ещё что-нибудь придумать. Дым в отсеке, отказ управления, пробоина в корпусе. Дайте волю фантазии. А я поищу свой секундомер, и поглядим, на что мы ещё способны. Я стряхну с них эту ржавчину! Говорите, анархия по нраву? Чёрта с два!
После грохота десятка ног неожиданно возникшая тишина кажется мрачным кладбищенским безмолвием. Разве только с той разницей, что над головой, вместо бледной луны в облаках, в клубах сырости мерцает красный фонарь. В его тусклом отблеске лица превращаются в вытянутые кровавые маски. Бегущая со лба капля пота сверкает, словно осколок рубина. Вайс смахивает её и вдруг заходится сухим надрывным кашлем. Только что дали отбой учебной тревоге по устранению течи воды в аккумуляторном отсеке. А батарей под палубой столько, что их свинцовые пластины весят больше, чем все остальные механизмы. В жизни это самое отвратительное, что может произойти на подводной лодке. Испаряющиеся клубы кислоты выедают глаза, выжигают лёгкие, кожа рук превращается в белые потрескавшиеся лохмотья, сплошь усеянные кровавыми волдырями. Работать приходится в масках, но они помогают мало, и Вайс содрогается вполне натурально, будто и вправду надышался кислотных испарений. Обессиленные механики лежат вповалку рядом с ним на полу, но, услышав надрывный кашель, начинают расползаться точно от прокажённого.
– Кэп ведёт себя так, словно он единственная высшая инстанция на этом свете, – стонет Вайс, толкнув в бок едва различимого Олафа. – Он возомнил себя пупом земли.
Но Олаф молчит, и Вайс трясёт его за плечо:
– Эй, механик, не уходи в себя, там тебя найдут в два счёта. Я говорю, заносит нашего командира, он будто с цепи сорвался.
– А вот ты ему сам об этом и скажи, – кряхтит Олаф и, будто заразившись, тоже начинает кашлять.
Затем снова наступает тишина, и слышатся лишь тяжёлое дыхание да возня вдоль отсека стремящихся занять свободное пространство матросов. Никто не пытается встать. Клим потянул на шею кислородную маску и, разглядев рядом выпуклые глаза Шпрингера, стащил с его носа зажимающую прищепку. Вилли никак не отреагировал и, безвольно навалившись на переборку, лишь устало уронил голову.
– На кораблях корсаров аккумуляторов не было? – попытался пошутить Клим, напомнив ему о детских увлечениях. – У пиратов тревога, если только на горизонте чужой корабль?
– Какой из меня пират? – тихо отозвался Вилли. – От одного вида крови у меня земля уходит из-под ног. Да и грабитель я никудышный. На это Рождество к нам на флотилию приезжал гросс-адмирал Дёниц. Его адъютант нёс два ведра. В одном шампанское, а в другом часы. Разные часы, одни с браслетами, другие без. Были с дарственными надписями на непонятных языках и неизвестным нам людям. Попадались ещё почти новые, но в основном старые и потёртые. Мы все понимали, откуда эти часы. Адъютант поставил ведро на стол и сказал: «Разбирайте! Это вам рождественские подарки!» Я удивился, но в ведро сразу полезла куча рук. Жадных, загребущих рук. Тащили по несколько штук. А я так и не смог.
– Это ещё что! – неожиданно оживился Олаф. – Короче!..
– Ну, если ты говоришь «короче», – хмыкнул Вайс, – то теперь жди трепни на час.
