Мария заставила себя проснуться. Облегченно вздохнула, радуясь, что кошмар остался во сне. В камере душно. Она села на койку, и что-то тяжелое плюхнулось на пол. Девушка покрутила головой не в силах понять происходившее. Господи! Падали крысы... Крысиное повизгивание во сне ей казалось однообразной песней. Принялась быстрым движением отрывать крыс, с наглостью ползавших по ней. Живой! Господи, да что за напасть! Дрожащей рукой зажгла свечку и ужаснулась. Пол шевелился, его укрывали серой пеленой крысы. Противно пищали, дрались, свивались в клубки. Лихорадочно вскочила и подбежала к двери, принялась бешено колотить.
— Откройте... Откройте... — закричала она осипшим голосом.
Волчок щелкнул, и появился глаз надзирателя. Неестественно большой и внимательный. Этот глаз всегда вызывал недоброе чувство, а в данный момент являлся продолжением кошмара.
— Крысы... Крысы... — Мария прохрипела и, обернувшись, увидела живой пол.
— Не могу открыть, барышня, — быстро ответил надзиратель, чувствуя по взволнованному голосу беду. — Потерпите до утра... Крыс здесь тысячи несметные... В этой пристройке был склад... Вечор перед прибытием арестантов товары перенесли в другое помещение — вот голодные крысы и лютуют...
— Так отоприте дверь и выпустите меня в коридор... Вы же человек...
— Сочувствую, барышня... Времечко-то позднее... По инструкции ключи во избежание побегов у дежурного по тюрьме... Его кричи — не докричишься! Их благородие в другом здании... Здесь мы с вами одни. У меня самого поджилки трясутся... Всю ночь слышу их возню да повизгивание... Пронеси, матерь божья, заступница! — Надзиратель говорил сочувственно.
И глазок закрылся. Послышался характерный стук металла, и последняя ниточка, связывающая Марию с миром, оборвалась. Идиотизм-то какой: сажают женщину в пакгауз, из которого вынесли товары... Толпища голодных крыс становятся ее соседями. И в этом каменном мешке ее, единственную, стережет надзиратель.
У надзирателя к тому же отбирают ключи от камеры, где посажена женщина... А если стихийное бедствие? Если пожар? Крысы?.. Нет, он не может оказать помощь ей, женщине... Нет, идиотизм не имеет предела...
Эссен от бессилия продолжала стучать кулаками. Пыталась сорвать решетку на форточке. Бесполезно. Ногти ломались, а дверь не поддалась.
Вновь оглянулась назад и обмерла. Крысы двигались в ее сторону.
Испытывая тошноту, она прыжками пронеслась по живому полу. Позднее не могла понять, как ей удалось схватиться за ржавые оконные решетки, да еще с узелком в руках. По тюремной привычке она с узелком, где были запрятаны вещицы, не расставалась.
Оконце в решетках высокое, и нужно было с акробатической ловкостью уцепиться за него. Страх — могучий помощник. Она висела на руках и с ужасом смотрела вниз: что будет, коли не выдержит и упадет?...
Она болтала в воздухе ногами, стараясь как можно больше сделать шума. И еще боялась заснуть. Как ни дико ее положение, но долгая дорога и смертельная усталость способны были усыпить ее. В Верхних Карасях в типографии она, засыпая, продолжала крутить валик. Сон для усталого человека — опаснейший враг. Вот и сейчас может уснуть и сорваться в крысиное месиво. Нет, только не спать... Она переменила положение и ударом валенка сбила крысу, ползущую по стене.
— A-a-a!.. — кричала она, с тоской поджидая рассвета.
Первую ночь в красноярской тюрьме она никогда не забудет. И как бы потом ни было трудно, как бы от горя ни сжималось сердце, она не испытывала такой безысходности, страха и унижения, как в борьбе с крысами.
Первые лучи солнца принесли успокоение. Она вновь подтянулась на руках и, стараясь как можно больше произвести шума, забила ногами о стену. Узелок ее с вещицами упал. И крысы принялись в драку делить нехитрые пожитки. В мгновение остались лохмотья от варежек, связанных подругами по тюремному коридору, съедены кожаные ботинки, которые берегла на лучшие времена... Что было бы с ней, коли крысы добрались бы?! Значит, правдой был рассказ, услышанный в Толстовском комитете, что во время голода в Самарской губернии детишек загрызали крысы.
Солнечные лучи золотили решетку. Обстановка камеры проступала все явственнее. Нещадно дымила свеча. Яркий язычок наклонился в сторону, и свеча оплыла слезами. Пробили часы тюремной церкви... Слава богу, пять часов. Значит, жизнь пробуждается.
И действительно, в коридоре послышались шаги. Торопливые голоса. И дверь камеры распахнулась. На пороге стоял надзиратель, растерянный и обеспокоенный.
— Слава богу, живая барышня...
Эссен, чувствуя, что силы ее покидают, свалилась с окна. Стояла и смотрела на разорванные вещи. Только теперь она поняла весь ужас происходившего...
Бежать из Олёкминска решили ночью. Непроглядная чернота наваливалась на тайгу, скрывая дома, прижатые снежными заносами к земле, вековые ели с голыми от ветров вершинами и сугробы, захватившие пространство.