Эссен радовалась. Наконец-то камера, и не одиночная, в которой можно разучиться говорить. Людмила Александровна Волкенштейн, народоволка, заключенная в одиночке Шлиссельбурга, едва не потеряла голос. От долгого молчания голосовые связки атрофировались, и при стычке с начальством крепости она, открыв рот, не услышала собственного голоса. Связки атрофировались, голос пропал. Сколько потребовалось терпения, чтобы его восстановить! Теперь есть напарница, вдвоем и времечко лучше коротать...
Наконец и ее, окоченевшую от холода, вызвали в тюремную канцелярию. На прощание она улыбнулась товарке, уверенная, что встретятся в камере.
В канцелярии, освещенной лампами, висел удушливый запах керосина. Начальник тюрьмы сидел за столом и срывал сургучные печати с пакета. На полном обрюзгшем лице усталость. Что-то недовольно ответил офицеру конвоя и внимательно посмотрел на Эссен, стоявшую перед ним. По мере чтения бумаги лицо его приняло озабоченное выражение.
— В шестую одиночку! — бросил резко.
— Почему в одиночку?! — не вытерпела Эссен. — Я предпочитала бы сидеть вместе с другой политической. — Просьба самая невинная...
— Невинная... — взревел начальник, поднимаясь во весь рост. — Нужно, голубушка, отличаться примерным поведением, чтобы беспокоить начальство просьбами.
— «Примерным»... — не без издевки передразнила Эссен. — При примерном поведении в тюрьму не попадают... «Путь, усыпанный цветами, никогда не приводит к славе», — уточнила она. Заметив, как озаботился начальник, пояснила: — Это не мои слова, а француза Лафонтена. Кстати, он писал превосходные басни...
— Вот и прекрасно! В одиночке вам будет сподручнее их повторять! — гневно ответил начальник тюрьмы и властно приказал: — В шестую...
Старший надзиратель делал начальнику тюрьмы непонятные знаки, но тот не обратил на него внимания.
Эссен отправилась по длинным тюремным переходам. Начальник из самодуров. «В шестую... В шестую»... — передразнила она его. Да, и каким он может быть, имея круглый год дело с бесправным и обездоленным людом?! Жаль, быстро увели, а то почитала бы басенку... Еще успеет... От нее, как от судьбы, не уйдет начальник... Главное, в тюрьме не распускаться и использовать каждый повод для столкновения с администрацией.
Миновали один переход, миновали другой... Прошли через дворик к зданию, напоминавшему склад. Впрочем, какая разница, тюрьма или склад, — все окна в решетках и двери на железных навесах.
Наконец надзиратель остановился и, подняв фонарь, начал отыскивать ключ в большущей связке. Покопался и подкинул его на ладони.
Таким ключом не камеру запирать, а крепость. Усмехнулась Мария. Тяжеленный. Литой. С крупными бородками. И витой головкой. Надзиратель вновь взглянул на женщину и вложил ключ в дверь.
Камера показалась просторной. За эти два года тюрьма встречала Эссен сыростью и затхлостью, а здесь пахло кожей.
«Чудеса в решете, — решила Эссен, выработавшая привычку ничему не удивляться. — Хорошо, камера не сырая, а к запаху привыкну... Жаль, от людей далеко, но не одна же я здесь?!»
Женщина быстро разделась, сложила вещи в узелок и положила под голову. Повернувшись лицом к стене, она быстро погрузилась в сон.
Во сне она оказалась на Волге. Был солнечный день. Сидела на берегу и смотрела, как играл в камышах Фима. Вместо лица у брата сплошная маска — она старалась поймать его взгляд, но не могла. Она хотела подозвать мальчика, но тоже бесполезно.
И вдруг орел распростер над Фимой огромные крылья, когтистыми лапами приготовился его схватить. Мария стала сильно кричать, чтобы предупредить брата об опасности, но тот выводил на дудочке странную и однообразную мелодию. От ужаса она не могла пошевелить ни рукой ни ногой. И голоса своего не слышала. И тут орел схватил мальчика за старенькую сатиновую рубаху и понес на какие-то горы. Мария закричала во весь голос. В воздухе повис брат с бескровным лицом. Орел, бросив мальчика, стал кружить над ней. Стало темно, поднялся ветер, и уныло шуршал камыш. Орел падал с высоты камнем на нее, распластанную, и старался запустить когти в лицо. Она почувствовала огромную тяжесть. Тело сделалось непослушным, словно ее прикрутили к доске толстыми веревками. Как бьется сердце!.. Как мучительно она вертит головой... Каждое движение делала с напряжением, стараясь увернуться от орла. И почему на Волге так темно и душно?.. Как помочь Фимочке, коли орел не дает поднять головы? На Фимочку набросилась новая птица... Он не кричал, а плакал тоскливо, на одной ноте плакал. Звуки разрывали сердце Марии. «Нужно что-то делать! — лихорадочно думала она. — Но главное — подняться и прогнать орла». Она стала драться, отпихивая орла руками. Руки наталкивались на что-то мягкое, липучее. У орла не было перьев. Пальцы касались скользкого тела. И Мария холодела от страха.