– Конечно. Там, правда, делать оказалось особо нечего, мы просто затаились и ждали, когда нам скажут, что немцы убрались. Сандро вернулся со мной, но Энцо решил остаться. Я тоже сначала не хотел возвращаться, но решил, что здесь от меня больше пользы. – Акилле пожал плечами. – И все-таки я ему завидую. Он-то поучаствует в настоящем деле.
Я не могла выговорить ни слова. В горле встал ком, боль отозвалась где-то внутри: парень, который был мне так дорог, первый парень, который взял меня за руку, поцеловал меня, предмет моих грез, ушел не попрощавшись. Кто знает, увижу ли я его вновь?
– Мне придется сказать об этом папе, – продолжал Акилле. – Он понятия не имел, что Энцо коммунист. Да не волнуйся ты так, Стеллина. Энцо дока во всем, его никто не одолеет.
От доброты брата мне стало совсем тяжко.
– Не в том дело, – сказала я. – Хорошо, что он остался в Санта-Марте. Только… Жалко только, что от меня сейчас никакой пользы. Я должна дело делать, а не лежать в кровати.
Акилле похлопал меня по руке:
– Насчет этого не тревожься. Ты в два счета будешь на ногах. Я передал записку Аньезе. (Так звали женщину, которая стала руководить нашей сетью после гибели Берты.) Она знает, что ты больна, и уже заготовила для тебя много работы – сама увидишь, когда снова встанешь в строй. Но сначала тебе надо выздороветь, поняла? Ты нужна нам сильной.
– Поняла.
– Сказать маме, что ты проснулась? Вдруг она захочет покормить тебя супом.
Я затрясла головой:
– Вытерпеть этот суп у меня пока сил не хватит.
– Тут я тебя понимаю. – Акилле наклонился и поцеловал меня в лоб. – Отдыхай, сестренка.
Он встал и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. А я зарылась лицом в подушку и заплакала, захлебываясь рыданиями, как маленькая. Я не могла представить себе жизни без Энцо. Я не знала, как буду жить дальше.
Но жизнь для меня, разумеется, не кончилась. Через несколько дней я снова была на ногах, дел накопилось столько, что мне оставалось только засучить рукава и взяться за работу. Военные действия становились все ожесточеннее, и мы, жители Ромитуццо, это тоже ощутили. Не только в самом прямом смысле – подрыв железнодорожных путей, повреждения электропроводов, солдаты на станциях, декреты, которые немцы расклеивали на стенах и дверях, и в каждом гнусным рефреном звучало «карается смертной казнью», – но и в новостях, что просачивались в наш городок, передаваемые из уст в уста и с подпольными газетами. Так мы узнали о молодом партизане, которого фашисты облили бензином и сожгли заживо. О замученной в тюрьме молодой беременной связной. О женщине, которую застрелили, когда она пыталась вытащить мужа из грузовика. О еврейской семье, которую один из соседей прятал, а другой выдал эсэсовцам. Такие истории стали повседневностью.
Однажды, выходя со станции Кастельмедичи с ранцем, набитым патронами, я увидела, что с деревьев, окружавших площадь, свисают трупы. Двое мужчин и две женщины, все молодые, в разномастной грязной одежде. У каждого на груди табличка, на которой от руки большими черными буквами написано «ПАРТИЗАН». Немецкие солдаты, стоявшие у ног повешенных, отгоняли толпу потрясенных местных жителей.
– Отдайте мне мою дочь!
Услышав женский крик, я опустила голову и заторопилась мимо.
– Вы сделали свое дело, так дайте мне похоронить ее.
Один из солдат ткнул в горстку собравшихся прикладом, и женщины, что-то бормоча, попятились. К тому времени я уже давно была партизанкой, но в ту минуту была готова стать партизанкой во второй раз.
Следующие месяцы я работала так, как мне еще в жизни не приходилось работать. Я выполняла поручения, которые давала мне наша женская команда, я помогала дону Ансельмо. Иногда он хотел, чтобы я забрала продукты или лекарства у дружественного лавочника. Иногда просил наведаться в Кастельмедичи или Сан-Дамиано, забрать или вернуть какую-нибудь книгу, «но только если тебе по пути». Иногда отправлял меня с поручением к дону Мауро или просил передать ему записку, если я вдруг буду проходить мимо Святой Катерины. Я всегда соглашалась и никогда не доискивалась подробностей. Мне хватало и того, что я знаю о туннеле с оружием.
Я уходила из дома на рассвете и возвращалась к комендантскому часу, но родители меня не упрекали. Я успевала выполнять домашние обязанности, даже если приходилось вставать затемно. Энцо ушел к партизанам, у Акилле тоже дел прибавилось, и отец теперь работал в гараже в одиночку. Мать в ожидании сына бродила по дому, как призрак. Ее не заботило, чем я занимаюсь.
Поначалу я еще спрашивала Акилле, когда тот возвращался из Санта-Марты, есть ли новости от Энцо. Брат, конечно, не мог посвящать меня в подробности, но уверял, что Энцо жив и тоже спрашивал обо мне, – уж не знаю, сколько раз он при этом говорил правду и говорил ли правду вообще. Акилле был хорошим братом. Иногда он даже передавал Энцо короткие записки, я писала их на папиросной бумаге, так все тогда делали. Изредка получала короткую записку в ответ. Но вскоре ответы прекратились, и я бросила писать. А потом и спрашивать перестала.
