Похоже, Чарли обижена. Мне хочется сказать: «Но ты же могла ездить с нами». Хочется сказать: «Слушай, я не виновата, что твои каникулы состояли из соревнований по теннису, гребли, походов по пересеченной местности и волонтерского сбора мусора, который кто-то набросал на берегу реки». Но я молчу, потому что сестра сказала правду – Флоренция была у нас с бабушкой одна на двоих. Бабушке я была гораздо ближе, чем Чарли.
– Да, – невпопад отвечаю я.
– Так что придется тебе разбираться со всем этим самостоятельно. Последствия твоего решения, знаешь ли. Я не собираюсь вступать в переговоры с мамой от твоего имени – хватит с меня и того, что есть. – Однако сестра говорит уже мягче, и я понимаю, что она сменила гнев на милость.
– Я знаю. Знаю, поэтому я очень благодарна тебе за все, что ты делаешь. Правда.
– Да ладно. – Чарли вздыхает. – Мне все равно с ней завтра разговаривать. Тогда и спрошу, наверное. Скажу, что близнецам в школе задали доклад на тему «История моей семьи».
– Им же всего четыре. Думаешь, мама купится?
– Я тебя умоляю.
– И то верно, – соглашаюсь я. Когда мы с Чарли были детьми, мама не слишком активно участвовала в нашей жизни. С чего бы ей и с внуками вести себя по-другому? – Спасибо тебе, Чарли. Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна.
– Не за что. Но если честно, Тори, не знаю, как бы ты без меня справилась. Пора тебе учиться самостоятельности. Господи, каша убегает. Бен! Бен!! – И Чарли отключается.
Когда я жила в родительском доме, мне никогда не удавалось понежиться утром в постели. Во время учебного года я шесть дней в неделю ездила в школу, а по воскресеньям ходила на мессу. В дни, когда уроков не было, я готовила завтрак на всех, а потом меня ждал длинный список домашних дел. Спать допоздна мне разрешалось, только если я болела, а здоровье у меня в то время было на зависть многим. В сорок четвертом я, помнится, заболела лишь однажды, и ту болезнь мне просто Бог послал.
Как-то в конце марта я вернулась из школы с отвратительной слабостью – верным признаком, что ты вот-вот свалишься с какой-нибудь дрянью. Мама сразу отправила меня в кровать, и я не стала с ней спорить. К утру поднялась температура, начал душить кашель, мать взглянула на меня и велела не вставать, она сама скажет отцу, что сегодня я останусь дома. Мне не хватило сил даже сказать «спасибо», я тут же снова провалилась в сон, но вскоре проснулась. Меня разбудили громкие голоса внизу – мама, папа и Акилле.
Сначала я лежала, пытаясь не вслушиваться. Решила, что внизу происходит очередной спор, и злилась, что меня разбудили. А потом я услышала слово
В голове у меня вдруг прояснилось. Я встала, торопливо оделась и спустилась на кухню, где и обнаружила, что диспут в разгаре. Отец заметил меня первым. Он вскинул руку, призывая Акилле и мать замолчать.
– Стелла, глупышка, что это ты? Отправляйся в постель.
Я помотала головой, отчего виски тут же сдавила боль.
– Я хочу знать, что происходит.
– В Сан-Дамиано эсэсовцы, – заговорил Акилле – отец не успел его перебить. – Говорят, всю долину прочесывают.
– Тогда мы следующие, – слабым голосом произнесла я.
Мать перекрестилась. Акилле кивнул:
– Соберу вещи и отправлюсь в Санта-Марту.
– Зачем? – взорвалась мать. – Зачем подвергать себя еще большей опасности? Отправляйся лучше с отцом в Меркатале.
Под Меркатале, в Валь-ди-Пеза, тетя Джованна, сестра отца, держала небольшое хозяйство.
– Затем, что я не трус, – заявил Акилле. – И если надо скрываться, я сбегу туда, где от меня будет прок. Мне что, на сеновале отсиживаться? В Санта-Марте от меня пользы будет куда больше.
Отец грохнул кулаком по столу:
– Ты что, меня назвал трусом?
– Ты сам это сказал, не я, – парировал Акилле.
Отец взревел, мать вцепилась ему в плечи, пытаясь остановить. Я выскользнула из кухни и бросилась к задней двери, задержавшись, лишь чтобы накинуть старое материно пальто и сунуть ноги в боты. Действовать надо было быстро.
На заднем дворе у нас имелась пристройка, где Акилле держал свой мотоцикл, а я – велосипед. Еще там хранился всякий хлам вроде деревянных ящиков. В одном таком ящике я спрятала кое-какие вещи, собранные по добрым людям для нашей подпольной сети, – я намеревалась передать их партизанам, когда в следующий раз повезу боеприпасы. Среди этих вещей были старый револьвер, принадлежавший чьему-то отцу, пригоршня патронов, запальный шнур – к счастью, ничего крупного. Распихав все это по карманам пальто, я на цыпочках обошла дом, ведя велосипед за рога, а потом покатила к церкви Святого Христофора.
