Побег в Тоскану [litres] полностью

Когда я снова выхожу на улицу, у меня звонит телефон. Это Марко. После того прерванного поцелуя мы с ним не перезванивались, хотя я отправила ему сообщение, рапортуя, как продвигается работа над книгой, и он очень мило мне ответил. И вот он звонит – а я не знаю, какие чувства вызывает у меня этот звонок, тревогу или надежду.

– Ciao, Марко.

– Ciao, Тори. У меня плохие новости. Кьяра только что звонила в панике. Произошло что-то непредвиденное, но явно такое, из-за чего она вся на нервах. Она застряла в Сан-Дамиано на несколько часов как минимум. Кьяра знает, что у меня сегодня выходной, и попросила, чтобы я забрал тебя из Ромитуццо. Не то чтобы она лезет не в свое дело, – прибавляет он, – хотя, может, и лезет. Но если вдруг лезет, то не потому что я ей о чем-то таком рассказывал. Просто знай это.

– Все нормально. – Боже мой, как неловко. – Я могу вернуться поездом.

– Разумеется, можешь. То есть я хотел сказать – если тебе так удобнее. Но я хотел бы встретиться с тобой. Если ты тоже хочешь со мной встретиться. К тому же мы еще не выпили за книгу.

– За книгу выпить надо, – соглашаюсь я.

– Вот и я так думаю. Отлично. Ты сейчас где?

– Я… э-э… иду на кладбище.

– Ну да, ну да. – По голосу Марко я понимаю, что он улыбается, и сердце отзывается чуть заметным толчком. – Кстати, я все равно уже проехал больше половины дороги до Ромитуццо, надо было забрать кое-что в Кастельмедичи. Так что в Ромитуццо буду минут через двадцать. Держись в тени, – советует он. – A dopo.

Теперь солнце стоит прямо над головой. Я озираюсь: нигде ни намека на тень. Неуклюже держа розы на сгибе руки, как младенца, я достаю из сумки панаму, носить которую приучилась после того, как в обманчиво ветреный день у меня обгорел пробор. Панама от жары, конечно, не спасет, но хоть что-то.

Ворота маленького огороженного кладбища открыты, но на самом кладбище никого не видно. Ухоженные могилы тесными рядами тянутся под высокой стеной, увешанной мемориальными табличками. Найти могилу Акилле оказывается несложно – плита белого мрамора, окруженная цветами. На плите лежит букет роз – словно брызги крови. Лепестки бордовых цветов стали ломкими от солнца. Я, прищурившись, читаю бронзовые буквы.

Я увижу вас снова, и ваши сердца вновь исполнятся радости; и никто не отнимет у вас вашу радость[41].

Что-то знакомое. Где-то я это читала, но где – не могу припомнить. Данте? Или что-то из Библии? Хорошо бы уточнить, но лезть за телефоном на кладбище кажется мне неуместным. Наклонившись, осторожно кладу свои розы рядом с теми.

Густая тишина, в которую погружено кладбище, приглушает даже звук проезжающих по шоссе машин. Мне хочется что-нибудь сделать, сказать что-нибудь. Чуть ли не молиться хочется, только я не знаю как. Поэтому я принимаюсь думать; я думаю, думаю – и впадаю в почти медитативное состояние, время течет незаметно. Я даже не замечаю, что ко мне направляется Марко.

– Беседуешь со своим приятелем?

Голос Марко возвращает меня к реальности. Почувствовав, что вот-вот польются слезы, я достаю солнечные очки и надеваю их на нос, пока он не подошел слишком близко.

– Вроде того.

– Как в кино. – Марко улыбается. – Загадочная леди в шляпке и солнечных очках, элегантно печальная среди могил. О! – Он останавливается рядом со мной, разглядывая могилу и цветы. – Красивая эпитафия.

– А откуда это? Знаешь?

– Кажется, из Евангелия от… Иоанна? Да, Иоанна. Мама моя очень набожный человек, – объясняет он. – В детстве я бы тебе и главу, и стих назвал, а сейчас почти все перезабыл.

– Акилле как-то не произвел на меня впечатления верующего человека. А вот его родители, может, и верили. – Я перечитываю эпитафию, и слова вдруг проникают прямо в душу.

– Может быть, – соглашается Марко. – Но это же общая для всех надежда? Они потеряли сына и хотели воссоединиться с ним. Вот и все.

– Может быть.

Слезы подступают к глазам, и запруду прорывает. Я хватаю бумажную салфетку.

– Тори, мне очень жаль, – говорит Марко, но от этого лишь становится хуже.

– Черт, почему слезы все льются и льются? Извини, мне правда стыдно, я просто плачу, плачу – и конца этому нет.

– Возможно, именно это тебе и нужно, – мягко произносит Марко. – Возможно, тебе надо выплакать какие-то чувства.

– Но я не хочу, – всхлипываю я. – Мне от этого больно, и я не хочу. Я хочу, чтобы это прекратилось.

– А если я тебя обниму? Поможет?

Я киваю, и Марко раскрывает объятия. Я благодарно прислоняюсь к нему и реву ему в плечо – громко, с соплями, самым недостойным образом.

– Извини, – мямлю я, когда слезы немного утихают. – Ужасно стыдно.