Отбросив подушку, Максим поднялся к окну. Темнело, и воздух, как всегда вечером, наполнился тяжелым запахом цветов, влекущим к своему нектару мотыльков.
– Смотри, какой закат, – позвал он Полю.
Оперевшись руками в изголовье кровати, со смятой подушкой под теплым животом, Поля уставилась на горизонт. Далеко за сараями над черным лесом пылало оранжевое небо.
– Офигеть.
Небосвод дрожал всполохами наподобие северного сияния. Макс выставил вперед руку – хотел разогнать мечущуюся перед глазами мошкару. От прикосновения мошки тут же рассыпались в прах, застывали на подушечках пальцев темными отпечатками. Он оторопел:
– Это что, пепел?..
Поля уставилась в горизонт:
– Пожар.
Лес разгорелся быстро. На полигоне водитель экскаватора увидел огонь в зеркало заднего вида и сразу позвонил Платону:
– Горит.
– Что горит? – не понял Платон.
– Лес. – Водитель помолчал и добавил: – И техника ни хуя не заводится.
Платон открыл ворота и сел в машину. Помедлив секунду, дернул ключ в замке зажигания – тут же включился приемник, загудел мотор. Как техника может не завестись? Чем ближе к полигону, тем плотнее становился дым. Вцепившись в руль, Платон гнал по грунтовке и злился – тряска усиливала беспокойство. На подъезде к ограждению заглушил мотор, выбежал из машины и бросился к экскаватору:
– Дай я!
Повернул ключ зажигания, вдавил педаль газа: в двигателе громко и глухо застучало, но машина тут же заглохла. С пятой попытки ее удалось завести, но стоило нажать на газ, как двигатель заглох снова. Чертовщина какая-то. В дыму мельтешили люди, черная гарь щипала ноздри.
Арина вернулась из сада и, в два прыжка миновав путь до кровати, рухнула на одеяло. Проснулась вечером разбитая, с сухостью во рту и головной болью. Ничего не хотелось. Приложив ко лбу тряпку, она снова легла. В прерывистой полудреме она видела завороженных зверей, подбирающихся к ее постели. Их глаза мерцали из-под прикрытых век, а из растопыренных ноздрей поднимался пар.
Очнувшись в предрассветных сумерках, Арина позвала Платона, но дом ответил молчанием. Телефон тоже не отвечал. Она обошла комнаты и, не обнаружив в прихожей ботинок и ветровки мужа, поняла, что он ушел. На кухонном столе стояла брошенная чашка. Арина плеснула остатки кофе в раковину, и гуща растеклась по стенкам тревожной кляксой. Ей нужно было сделать что-то реальное, что-то простое, и она зажгла газ и поставила чайник.
Когда окончательно рассвело, Арина вышла из дома. На траве лежал пепел, но воздух был свежим и прозрачным. Пожар закончился так же быстро и внезапно, как начался. На земле она увидела следы – небольшие углубления, которые мог оставить зверь вроде оленя. По этим следам она двинулась вдоль леса на край поселка, где должен был развернуться мусорный полигон. Выгоревший до основания экскаватор стоял посреди черного поля, как скелет динозавра в палеонтологическом музее. Вокруг не было ни души. Следы от колес УАЗа – вензель, напоминающий уроборос. Огонь прошел очень близко к машине, но не задел ее. Арина дернула за ручку, дверца была открыта. Она заглянула внутрь – пусто. Добралась до металлических ограждений – часть пролетов обрушилась на землю.
– Эй, кто-нибудь!
Она двигалась, и встревоженный потоком воздуха пепел взметался вверх. Деревья стояли не черные, а серебристые, почти белые: так бывает при очень сильном огне. Арина подобрала корягу, зажала ее в руках. Потом разомкнула тонкие пальцы и посмотрела на ладони – кожа стала сизой, переливчатой. Ей хотелось покрыть все тело пеплом, чтобы оно приобрело синий цвет, как у индийской богини, но вместо этого она, насколько могла громко, начала звать мужа.
Платона и других мужчин из его бригады не нашли. По официальной версии, они, дезориентированные, не смогли выбраться из огня и там погибли. Арина не верила в это и ждала, что муж когда-нибудь вернется. Мать предлагала ей продать дом, но она не согласилась. В лес ходить перестала, но завела кошку. Чтобы одной было нескучно.
Удобренные золой цветы и травы росли еще сильнее обычного. Точки пыльцы метались в воздухе, как совсем недавно пепел. Пыльца оседала на волосах и коже, попадала в дыхательные пути. Ее стряхивали с одежды, соскабливали с тела. Не сомневались, что цветень проникал в легкие и сердце, как микропластик, но проверить это было нельзя.