К нам в бригаду приехали Старченкова и Кузнецова, нужно было обдумать наши выступления на областном совещании трактористов и комбайнеров, на котором нам должны были вручить переходящее Красное знамя ЦК ВЛКСМ. По предложению райкома комсомола, на совещании должны были выступить я, как бригадир, и Кострикина, как первая трактористка Советского Союза.
Маша страшно побледнела и наотрез отказалась выступать.
— Почему? — удивилась Старченкова.
— Я не комсомолка, они, наши комсомолки, во всем были застрельщиками, они пусть и выступают! Надо по справедливости.
— Но ты же добилась высшей выработки в стране, ты же, а не кто иной, завоевала первое место, тебе и выступать.
Кострикина отвернулась от нас и молчала.
— А почему ты не вступила в комсомол? — спросила ее Старченкова.
Маша помолчала, но все же ответила:
— Не могу я еще. Не могу! Вот душой знаю — не могу. Они вот, Даня, Нюра, Аня, — они как-то обо всех думают, а я только о себе, о душе своей. Когда стали соревноваться, стала я много пахать, стараться, ночи не спать, ведь о себе только думала, для себя, для гордости своей, а они не так, у них думы высокие, им и выступать. — Она говорила низким, грудным голосом, все время глядя вниз. Но вот ее длинные ресницы дрогнули, она подняла на нас горящие темные глаза, глухо сказала:
— Я теперь тоже обо всех думаю, о фронте маюсь. Даня знает. Я потом выступать буду… в комсомол вступлю. Девчата говорили со мной, я им сказала — может, и вступлю. А сейчас выступать не буду, и не просите.
Мы поняли — уговаривать ее дальше бесполезно, и решили, что выступит Нюра. Она заняла среди трактористок второе место в стране.
Демидова растерялась, заохала; и не умеет, мол, она, и стушуется, и не знает, что говорить. Но мы вмиг ее уговорили и сообща стали обдумывать и ее, и мое выступление.
Впервые с начала тракторных работ в поле наши машины не работали. Начищенные до блеска, они стояли в ряд недалеко от нашего вагончика, и впервые около них не было никого из нас.
Мы занимались своими нарядами. Все девчата разъехались по домам, чтобы приодеться и поехать на областное совещание трактористов и комбайнеров. Договорились встретиться рано утром на станции, чтобы на «Малашке» отправиться в Рязань.
Дома меня встретила радостная мать. Она всегда была скупа на ласку, а тут обняла, поцеловала, поздравила с победой. Я держала на коленях Люсеньку и не могла на нее налюбоваться. Она весело улыбалась, показывала маленькие беленькие зубки, тащила меня за нос, трепала за волосы, а потом ручонками обхватила за шею и уснула.
К нам зашел Евтеев, он знал, что я приехала. Василий Петрович гордился нашими успехами, глаза его были веселыми, осунувшееся лицо приветливым и довольным. Он поздравил мать с нашими успехами и сказал мне, что Метелкину на фронт от имени дирекции МТС и политотдела послали поздравительное письмо, в котором подробно описали достижения нашей бригады.
С поздравлениями у нас дома перебывали чуть ли не все работники МТС — слесари, токари, рабочие. Было уже совсем поздно, когда ушли последние гости. Легли мы спать, а я уснуть не могу. Как представлю себе большой зал, полный народа, — это лучшие трактористы и комбайнеры всей нашей области, мне перед ними выступать, — так сердце у меня и упадет, дух замирает. И берет меня робость — сумею ли выступить, да так ли все скажу, и что делать, как себя вести, когда знамя будут передавать, а мне его брать. Лежу, глаз не могу сомкнуть, волнуюсь. Михаила вспоминаю, как ему приятно будет читать письмо от МТС. А где Николай? Поди, на фронте, может, он и прочтет в газетах о нашей бригаде, помнит ли он меня, не жалеет ли, что так поступил? А Саша? Тот когда-то говорил, что я буду хорошей трактористкой, не хуже Бортаковского; прочтет ли он газету? Да жив ли он? Может быть, уже погиб на фронте? Но почему-то в душе я была уверена, что он жив.
Воскресенье 26 июля 1942 года я запомнила на всю жизнь до мельчайших подробностей.
Это были дни суровых испытаний и смертельной опасности. Шли жесточайшие бои в излучине Дона, враг рвался к Сталинграду, напряженное и опасное положение было на Северо-Кавказском фронте, не смолкал кровопролитный бой в районе Воронежа. Сводки Совинформбюро были лаконичны и суровы.
И в эти тяжелые, грозные дни тепло и сердечно отмечались успехи простых тружеников, трактористов, работающих в тылу.
Девушки были уже на станции, когда я прибежала к поезду, на который чуть было не опоздала.
Боже, как разодеты были девчата! Их и не узнать. Особенно Дуся Чукова. Она надела ярко-пестрое, все в оборочках и бантиках крепдешиновое платье, на плечи накинула дорогой яркий шелковый платок, завила волосы, на ногах — дорогие, модные, на высоких каблуках туфли, лицо намазано какими-то кремами и напудрено, от нее за версту несло пряными, крепкими духами. Дуся сияла.
