— Смотри, братану помогай, Степан у вас хороший человек, — говорили мне женщины.
Я очень старалась работать. Пусть видят, думала я, на шею к брату мы не сели, кусок хлеба сами себе заработаем. Решила я от взрослых не отставать.
В совхозе мы, подростки, трудились по шесть часов. Почти все мои подружки, отработав свои часы, уходили с поля.
Маруся Муравьева обычно шла читать. Работала она в поле очень аккуратно, стараясь точно выполнить задание. Она никогда не спорила со звеньевой, но держалась как-то очень самостоятельно, с большим достоинством. И взрослые выделяли ее, никогда не ругались на нее, а частенько с глубоким уважением и гордостью говорили о ней:
— Маруся Муравьева в седьмой класс пойдет учиться. Девка-то шибко грамотная!
«Седьмой класс» — тогда звучало очень солидно, ведь в совхозе и в ближайших деревнях было еще много неграмотных и малограмотных, молодежь, окончив три-четыре класса, бросала школу и шла работать.
Маруся Муравьева просиживала долгие часы в Красном уголке или библиотеке и, не отрываясь, читала книги. Во всем совхозе не было человека, который бы читал столько, сколько Маруся, если не считать Любы. У нее был такой характер, что ее побаивались даже взрослые, и если Люба что-либо требовала у руководства совхоза, ей никогда ни в чем не отказывали.
Прочла Люба в районной газете «Колхозное знамя», что Красные уголки должны иметь патефоны с целым набором пластинок, и потребовала в рабочкоме совхоза купить патефон и пластинки. И купили, хотя достать патефон было очень сложно. В сельпо не было. Несколько раз ездили в Рязань и, наконец, достали.
И вот теперь Люба два раза в неделю устраивала в Красном уголке «вечера патефона», на него сходилось много молодежи не только совхозной, но и колхозной, из артелей. Послушать патефон и потанцевать под него приходила даже Маруся Муравьева, ради этого она оставляла свои книги.
Тоня Логинова чаще всего убегала после работы в Высоковский колхоз к рыжей Стешке за новостями. У Стешки были какие-то особые способности обо всем узнавать первой, все видеть, все слышать. Рассказывали, что она раньше всех проведала, что в Глебково-Дивово поставят радиоточку, и первая сообщила об этом в совхозе.
Действительно, вскоре в Красном уголке появилась, как тогда говорили, «громкоговорящая радиоустановка». Народ толпами ходил слушать, но скоро репродуктор испортился, кто-то взялся его починить, но окончательно изувечил. Новых в продаже не было, так что радио в совхозе молчало.
Я же никогда не слышала радио и не могла представить, как это черный круг, висевший на стене в Красном уголке, может передавать то, что говорят в Рязани, Москве и других городах. Все это казалось мне сказкой.
После своих шести часов работы я с поля не уходила. Не хотелось отставать от взрослых.
Как-то женщины меня спросили:
— Верка, что ли, оставаться тебе велит?
— Зачем Вера, я сама остаюсь. Нравится мне работать.
— Ну и молодец, — ласково говорит тетя Клава. — Будешь норму перевыполнять — добавочный паек хлеба получишь.
И вскоре мы с Нюрой получили добавочный паек — к 500 граммам хлеба нам добавляли еще по 200 — за перевыполнение нормы.
Мы стали с ней передовыми рабочими совхоза.
Делили мы свой паек на три части: на утро, обед и вечер. К хлебу, кроме пустых щей и двух-трех картофелин, ничего больше не было. Но мы, молодежь, как-то мало обращали внимания на это. Было много дел, которые целиком нас захватывали, увлекали.
День клонился уже к концу. Все торопились, стремясь закончить мотыженье капусты на этом поле.
Прибежали Стешка и Тоня Логинова. Обе радостные, возбужденные. От быстрого бега еле переводили дух. Стешка сразу села на теплую землю, согретую и обласканную за день солнцем.
— Кинопередвижку привезли, картина будет, — выпалила Стешка, — идем скорее, а то местов не будет.
В зал набилось так много людей, что сидели и стояли вплотную друг к другу. Теснотища ужасная, духота невозможная, но никто на это не обращал внимания. Лента была старой, начала картины не было. Многие не умели читать (картины были тогда немыми), так что грамотным приходилось читать вслух, в зале было шумно, то и дело раздавались пронзительный свист и отчаянное топанье — рвалась старая лента, и зрители проявляли свое нетерпение.
Со всеми этими недостатками все мирились и с огромным интересом следили за тем, как на экране суетились люди, о чем-то кричали, почему-то ссорились, кто-то кого-то убивал, кого-то ловили и арестовывали.
Когда сеанс кончился, все повалили на улицу. Девочки тормошили Марусю Муравьеву:
— Зачем он ее убил? А кто он? А та, вторая, кудрявая, она что ему говорила?
Все мы плохо поняли картину и просили Марусю рассказать, о чем же там шла речь.
— Здесь рассказывалось про врагов Советской власти, — говорила она. — Мужчина со страшным лицом и кудрявая женщина хотели украсть важные государственные бумаги, но им мешала Клеопатра, женщина с высокой прической, вот они ее и убили.
