Все мы с интересом слушали Марусю, но Стешка очень скоро ее перебила. И совсем все не так! Высокий, хорошо одетый мужчина, это Дмитрий, в него сразу можно влюбиться. Глаза какие! А усы? А рост какой, как важно ходит, говорит! Красавчик, раскрасавчик! Из-за него и заваруха вся. Клеопатра его любит, и кудрявая в него страсть как влюбилась. Вот она-то, эта кудрявая и подговорила верзилу Клеопатру. Значит, из-за ревности, чтобы Дмитрий ей достался. Кудрявая дала верзиле деньги, вот он и согласился убить Клеопатру. И убил.
— Какие деньги? — удивляется Маруся. — Никаких денег она не давала верзиле.
— Нет, давала. Просто не показывали, как давала, а она давала, — уверенно говорит Стешка, и мы верим ей.
Теперь мы все, в том числе и Маруся Муравьева, с интересом слушаем Стешку, и она рассказывает нам страшную историю роковой любви Дмитрия, Клеопатры и кудрявой женщины. Вся эта история очень далека от того, что мы только что видели в картине, но она захватывает нас, и мы верим Стешке.
Нюра не сумела пролезть в зал, и вечером всей семье — Нюре, маме и Вере — я рассказываю историю роковой любви, поведанную нам Стешкой.
Днем на работе я сильно устала. Дома собралась было пораньше лечь спать, да пришли Тоня и Стешка звать на танцы в Высоковский колхоз. Усталость у меня сразу прошла. Я приоделась, как могла, и мы пошли.
Вечер был теплый-теплый. На черном небе ярко горели звезды. С лугов шла свежесть и доносился тонкий аромат полевых цветов.
У речки Стешка остановилась.
— Девчата, не могу, вы только посмотрите, как хорошо, красотища-то какая!
Мы остановились, но в это время из Высокого послышались веселые припевки и музыка нашей любимой пляски — ельца. Тоня Логинова, которая особенно любила танцевать, тут же схватила меня за руку и ринулась вперед.
— Девчонки, бежим! — уже на ходу крикнула она.
На главной высоковской улице было весело и шумно. Заливалась гармошка, парни с девушками лихо отплясывали ельца, и на всю округу разносились частушки, которые с особым фасоном, мастерски пели высоковские девушки.
Я тут же подхватила Тоню, и мы влились в общий круг.
Целиком поглощенные пляской, мы не видели, когда подошла Стешка. Но вот в кругу произошло какое-то движение, пары раздвинулись, и мы увидели ее в центре. Стешка плясала одна, плясала страстно, самозабвенно, вся отдавшись танцу, лицо ее было бледно, светлые глаза казались совершенно черными, рыжие волосы, как языки пламени, полыхали за ее спиной. Я никогда не видела Стешку такой.
Мы остановились с Тоней, и в это время в круг вошел Алешка Кудрявый, лучший танцор ближайших деревень.
Алешка был красив: высокий, гибкий, сильный. Его горделивая походка, насмешливые умные глаза, упрямые губы сводили девчат с ума. А он, всегда уверенный в своей победе, смело подходил к ним, свободно заводил любой разговор, и ему ничего не стоило увлечь любую, даже самую красивую и самостоятельную девушку.
Алешка Кудрявый спокойно вошел в круг и уставился на Стешку. А она плясала и не видела никого — ни Алешку, ни нас.
И вдруг Алешка сорвался с места, подхватил Стешку, что-то крикнул гармонисту и под звуки нового, какого-то бешеного танца закружился с ней. А потом Стешка оттолкнула Алешку Кудрявого и исчезла.
Как-то вечером я забежала к Стешке домой. Она сидела перед огрызком зеркальца и расчесывала свои упрямые рыжие волосы. Мать ее возилась у печки с чугунами и лениво ругала Стешку.
— И что ты за никудышняя девка, так ловко на поле работаешь, а опять мало что получила. И что я вам в чугун буду класть?
Стешка не слушала матери и, ничего не отвечая ей, заговорила со мной.
— Ваш-то барсук, Костин Кривой, комнату большую получил, а вы чего смотрите? Вдвоем с Нюркой работаете, а живете у брата, угла своего не имеете. А Костин Кривой бывший кулак, это все знают, да и в совхозе у вас ни черта не делает. Почему вы в рабочком не ходите, не требуете?
Стешка бережно положила свое зеркальце за почерневшие старые иконы, что висели в правом углу, и потащила меня из избы на волю. Во дворе у повалившегося заборчика, на каком-то полусгнившем пне, сидела старенькая, вся сморщенная бабушка Стешки. Даже сейчас, на солнышке, бабка мерзла, и на ее плечи была накинута старая овчина. Лицо ее было темным, губы плотно сжаты, слепые глаза смотрели вперед.
Стешка подошла к бабушке, погладила ее по голове и что-то сунула ей в костлявые черные руки.
Бабка подняла на Стешку мутные глаза, и ее губы тронула слабая улыбка.
— Где взяла-то? — спросила она Стешку, ощупывая костлявыми узловатыми пальцами кусочек сахара.
— Тракторист Гришка угостил.
— Что сама не съела?
— Я откусила. А это — тебе.
— Мне все? А Васютке да Степке?
— А что им обоим с такого кусочка? И так проживут. Это тебе. Они еще вырастут, а тебе помирать скоро, может быть, и не увидишь сахара-то. Ешь!
Бабка засунула кусочек в свой старый, провалившийся рот и опять застыла.
Мы сели на бревно, и Стеша тихо заговорила:
— В лесу, за Кривой балкой, бабы лешего видели, — шерсть на нем бурая, как у медведя, рожа человеческая, ушки высокие.
— Врешь! Леших нет.
