– Это и не нужно. А вот разгрузить в тяжелые дни будет полезно! Например, когда у Сергея Викторовича по утрам голова болит, – профессор лукаво взглянул на Сергея.
– Федор Михайлович! – взмолился Сергей. – Это было один раз!
– Ладно, ладно… – махнул рукой Сосновский. Он повернулся к Луканову. – У нас с товарищем Гориным послеобеденная прогулка, не хотите присоединиться?
– Почту за честь.
Они неторопливо шли по саду, минуя заросли дикого вьюна. Луканов заметил, что здесь, в Болотове, время, словно этот вьюн, обвивало пространство, и оно словно застывало в висящем в воздухе зное. Все шло как-то очень медленно, это было заметно даже о их прогулке. Профессор словно подслушал его мысли.
– Небось, отвыкли вот так прогуливаться?
– В городе с такой скоростью не ходят, – ответил Луканов.
– Молодежь! – протянул Сосновский. – Все бежите куда-то, зачем то, что-то ищите… А что, за чем? Впрочем, я и сам был таким.
Луканов промолчал, а Сергей недовольно хмыкнул в ответ.
– А почему именно нейрофизиология? – неожиданно спросил Сосновский.
– Всегда интересно, что лежит в основе действий человека. Знать, как мы устроены. – ответил Луканов. – Ведь, по-сути, мы – это сеть нервных каналов, связанных между собой.
– Как и животные, – глухо проговорил Сергей.
– А вы, как нейрофизиолог, как считаете? – тут же подхватил Сосновский, который, похоже, был любителем околонаучных диспутов. – Ведь, по сути, еще в позапрошлом веке нейрофизиология считалась экспериментальной наукой, базирующейся на изучении животных. Как по-вашему, далеко мы ушли от обезьян? Или по своей сути мы все те же дикие звери?
– В этом есть доля правды. Низшие проявления деятельности нервной системы одинаковы у животных и человека. Переход возбуждения с одной нервной клетки на другую, простые рефлексы – восприятие световых, звуковых, тактильных и других раздражителей – в этом мы далеко от животных не ушли.
– Про возбуждение это ты точно сказал… – проронил Сергей. – Возбуждение делает из человека зверя.
– Я считаю, что человек тем и отличается от животного, что умеет контролировать себя, – заметил Луканов.
– Рефлексы не проконтролируешь, а, доктор? – лукаво подмигнул ему Сосновский. – Вот и получается, что нами управляют эмоции.
– Только не мной, – холодно заметил Луканов.
– Холодный разум – обязательный атрибут хорошего врача! – довольно заявил Сосновский. – Не правда ли, Сергей?
Сергей буркнул что-то в ответ.
Они прошли по заросшей вьюном и колючими кустами ежевики тропинке и оказались с тыльной стороны клиники. Деревянная стена здания была увита плющом и дикой розой, которые вились до самого балкона на втором этаже с красивыми резными балясинами. За кустами виднелась дорога, ведущая в лес, с одиноко стоящим деревянным фонарем.
– Я поддерживаю ваши постулаты. Но есть вещи, где сдержанность и холодный разум пасует, и чувства берут верх.
– Например?
– Например – цветы.
Вокруг благоухало море зелени, и среди этого царства красок особенно выделялись огромные бутоны белых роз и еще каких-то незнакомых Луканову цветов.
– Разве они не прекрасны? – восхищенно, словно юнец во время первой влюбленности, прошептал профессор. Его глаза горели. – Посмотрите! Цветы – как женщины! Прекрасные, с виду беззащитные, но не стоит обольщаться – у некоторых есть шипы!
Он сдвинул пальцем нежный бутон розы, обнажив острый шип.
– Розами все засадил Прохор, по моей просьбе. – довольно произнес Сосновский. – Благородные цветы, не находите коллега?
Луканов кивнул, подумав, что с трудом представляет Прохора с его огромными ручищами, ухаживающим за нежными цветами.
– А вот это бругмансия белоснежная. Очень красивое, не правда ли? Но при этом чрезвычайно ядовитое.
– Как Вера Павловна, – вставил Сергей. Сосновский осуждающе посмотрел на него, но от Луканова не укрылась легкая улыбка в глазах профессора – уж больно точно Сергей подметил сходство.
Сосновский раскурил трубку, и с удовлетворением оглядел территорию.
– Вот так, Валерий Павлович, не каждому в жизни везет оказаться в таком месте! Старинная усадьба, не какого-нибудь, а девятнадцатого века! Между прочим, это барокко. Здесь проживало семейство Петровских. А теперь вот, видите, дом служит на благо общества.
Валерий не разделял восторга Сосновского, даже несмотря на то, что действие “Лирики” еще не кончилось. Он взглянул на Горина – похоже, тот давно привык к оптимизму профессора, и слушал рассеянно.
– Места у нас хорошие! За лесом река, за рекой – полк и болото. Вам, молодежи, все больше города подавай. А настоящая жизнь – она здесь, в Болотове! – восторгался Сосновский. – Уверен, вы еще по достоинству оцените ваше новое назначение.
– Не сомневаюсь, – сухо ответил Луканов.
Они прошли дальше, и профессор остановился у ограды.
– А кто забор поломал? – недовольно спросил профессор.
Действительно, в затейливой чугунной ограде высотой выше человеческого роста не хватало пары мощных штырей. Луканов дернул забор – штыри держались намертво. “Это ж какая силища нужна!” – подивился он.
– Поймать бы и уши оторвать! – в сердцах воскликнул профессор.
