– Как! Опять отступать! Доколе же! – резко воскликнул Неверовский, и вскочил так, что табурет опрокинулся. – Мы сами отдаём супостату город, который только что такой кровью защищали! А что же наш князь…?
– Князь Багратион был в состоянии безумнейшей ярости. Все генералы, и я первый из них, было замышляли уже бунт против главнокомандующего, дабы сместить его и самим дать назавтра генеральный бой Бонапарту. Но потом....
Кутайсов вдруг остановил свой пылко начатый монолог и неожиданно опустился в какую-то мечтательную задумчивость, замолкнув почти на минуту. Неверовский тоже молчал, не торопя его, обдумывая сказанное: генеральский протест против приказа Барклая, несмотря на его возмущение, казался ему уже абсолютной дичью, караемой по закону военного времени расстрелом. Свеча в углу кутайсовского стола тихо потрескивала, пуская огонь в пляс, и только этот звук нарушал стоящую в комнате тишину.
–…А потом я услышал глас, генерал,– сказал вдруг Кутайсов, подняв кудрявую голову. – А может эта мысль пришла мне сама, не знаю, право. В самом городе сражаться нет никакой возможности и смысла, Наполеон сюда напрямик теперь соваться не будет, а просто обойдёт нас с флангов. На равнине перед стенами у нас нет шансов: француз будет вдвое сильнее и разгром пуще фридландского ждёт нас! За городом места драться тоже нет: позицию искать надо, а пока отходить. Вот и получается: кругом прав наш главнокомандующий. Нужно сейчас не о славе своей, а о родины судьбе думать, все ради неё, ради неё, Дмитрий Петрович! И глас об этом же твердил мне сегодня!
– Что за глас это, Александр Иванович, мне не ведомо. Но с позиции военной стратегии вижу я этот вариант правильным сейчас, заманивать неприятеля вглубь к Москве надобно, дабы от снабжения отрезать его. Ибо, как сам убедился недавно, в открытом бою он силён, а стоит укрытие найти – и вот уже на равных мы бьемся с ним. Согласен я с решением этим, хоть сердце мое не приемлет его.
Кутайсов кивнул, тяжело повел головой и поднялся, смотря в глаза Неверовскому, казалось несколько мгновений,что он не может решиться, но наконец, выпрямившись, он начал говорить:
– Дмитрий Петрович, ибо вы уже столкнулись с этим…, то извольте меня выслушать. Я полагаю, что все это происходит на протяжении долгих веков, а может быть и всю историю человечества, прямо от момента творения, бог знает, был он или нет, ибо у некоторых менторов современной науки есть в этом сомнения. Суть одна: кто-то, а особенно и почти всегда в годину тяжких испытаний, вдруг слышит некие мысленные приказы. Я говорю некие, ибо не знаю точно их природу: от бога они, диавола или каких-то других метафизических сил. Они приходят неожиданно, как некое озарение, идея, от которой трудно уклониться, приказ к действию, который невозможно не выполнить. Это действие может оказаться, как я знаю, ничтожным и простым, но и может требовать от человека полнейшего напряжения всех сил, как физических, так и нравственных, но и не всегда даёт результат, даже если сделано все, что возможно....
– То есть,– прервал его Неверовский, глаза которого уже расширились слегка от удивления. – Приказ сей нельзя не выполнить?
– Вот то-то и дело, что можно и не выполнить, и даже не знаешь, лучше будет или хуже в конце. Но я сталкивался с сим гласом всего несколько раз в жизни своей, и всегда делал, как чувствовал. И сейчас я слышу его все чаще, а Берестов, упокой господь его душу, рассказывал мне, будто бы сие предвещают скорую гибель. То ли чувства обостряются, то ли страх притупляется, но всегда знамение несёт глас сей и на ратные подвиги даёт указание. Тому из истории примеров великое множество, и подвиг трёхсот воинов в Фермопилах18 есть наипервейший известный из них по времени: не будь царь Леонид им ведом, разве пошёл бы он на миллионное войско персов? А вот вчера, генерал! Вы сами свидетель тому, как войска ваши повёл я на супостата в самый нужный момент по велению гласа! Но чувствую я, что путь мой скоро закончится на поле брани, и, клянусь, лучшей участи для себя я не желаю!
–Так, стало быть, Берестов предчувствовал свою гибель? – спросил изумленно Неверовский. – Он даже не шёл, а буквально бежал к ней, зная, что она суждена, гм…, предсказана ему этим гласом? Он на моих глазах бросился на французские палаши! Да, он увлёк за собой солдат в атаку, но смерть его удивительно безрассудной и самоубийственной мне видится. Не знаю, по чьему велению он это сделал, но думается мне, что это была воля лукавого, то есть глас сей есть какое-то дьявольское явление и следовать ему опасно…,– с жаром закончил он.
Кутайсов засмеялся каким-то детским искренним смехом, затем дружески положил руку на плечо генерала, как будто пытаясь успокоить его, спросил:
– Хотите ещё вина, Дмитрий Петрович? – и, получив отрицательный ответ, аккуратно долил свой собственный фужер.
