— Я, кажется, только сейчас начинаю понимать, где ключ, — произнес Слава. — Мои счастливые воспоминания о нас действительно во многом… про семью. Про детей. Я даже… Мне кажется, я указал первые два, потому что знал, что их укажешь ты, и мне хотелось совпасть, чтобы не провоцировать новое обсуждение, новый конфликт, ведь иначе у меня было бы всё про нас, как про семью, вместе с детьми, и ты бы сказал, что я не вижу тебя в отрыве от детей, и мы бы опять…
— Слава, вы додумываете, — вмешалась Мариам, но он выставил руку вперед, мысленно вытесняя её из этого кабинета.
— Я хочу высказаться, — сообщил он, продолжая, — потому что это важно. В этом… ключ. Правда в том, что мы можем иметь разное понимание того, что для каждого из нас было счастьем в наших отношениях, но это не плохо. Это нормально – не совпадать. Главное, что мы вообще можем это счастье в них найти, и не так важно, какое оно, нужно просто принять, что мы понимаем его по-разному. Это же… так просто.
Слава замолчал, сосредоточенно следя за тем, как правая нога Льва перемещается на левую. Он не смотрел ему в глаза – так было проще – но подмечал, что Лев тоже не смотрит. Они оба устремили взгляды в пол.
— И, наверное, выход вообще… в этом, — сказал он. — В том, чтобы позволить всему этому просто быть. Позволить друг другу обижаться, злиться, не понимать, мы ведь не можем заставить другого чувствовать как-то иначе: если я не понимаю тебя, а ты меня, это просто факт, что тут сделаешь? Что мы можем сделать с тем, что один хочет эмиграции, а другой не хочет? Переубеждать? Мы занимались этим все пятнадцать лет и… ничего. Нет другого выхода, кроме принятия.
Мариам заинтересованно посмотрела на Льва:
— Как вам это слышать?
Тот пожал плечами. Слава почувствовал разочарования: он так много говорил, а в ответ – только этот странный жест?
— Что вы чувствуете? Или думаете? – подсказывала ему Мариам.
— Думаю, что принятие не решает проблемы, — произнёс Лев. – Если один хочет эмиграции, а второй нет, какое здесь может быть решение?
Слава заспорил:
— А я думаю, что дело не в эмиграции.
— А в чём?
— В том, что мы не умеем друг друга слышать. Если бы мы могли обсудить эмиграцию подробней, не уходя во взаимные упреки, мы бы нашли вариант, который устроил бы обоих. Но мы начинали ругаться каждый раз, когда упирались в эту тему. Или в тему детей, или секса, или… Неважно. Всё это не проблема сама по себе. Если бы каждый из нас просто мог открыться другому по-настоящему…
Лев перебил его:
— Но разве мы не обсуждали? Не открывались? Я говорил тебе, почему не хочу, ты говорил, почему хочешь, и в итоге…
Тогда Слава тоже его перебил:
— Да, работа, врачебная практика, твои дипломы… По-моему, это просто мишура, — ему стало до невозможного неудобно в этом кресле, и он встал, начав расхаживать взад-вперед по кабинету. Уточнил при этом у Мариам: — Я же могу так делать, да? – она кивнула. Он остановился, упираясь ладонями в стену, и сказал, прикрывая глаза: — Мне кажется, настоящая причина твоего нежелания не в работе, а в том, что было
В повисшей тишине кабинета тиканье часов напоминало таймер на готовящейся к взрыву бомбе. Слава, открыв глаза, обернулся через плечо, в надежде ища понимания. Лев молчал, кусая щеку с внутренней стороны, и на Славу не смотрел.
— Я думаю, что даже сам с собой не бываю настолько открыт, — наконец сказал Лев. – Может быть… может быть, я вообще себя не понимаю, или не умею в себе копаться, или… не знаю. Я легко обманываюсь… «мишурой». И начинаю думать, что мишура – и есть я.
— Для этого и существует психотерапия, — с назидательностью произнесла Мариам. – Это навык, которому можно научиться.
Лев не без иронии фыркнул:
— Да уж… Какое счастье, что психотерапия до меня добралась.
Славе хотелось нивелировать эту насмешку, и он подошел ко Льву со спины, наклонился, обнимая за шею, и сказал, целуя в щеку:
— Это и правда счастье.
Лев [73]
Он не понимал, как это работает. Как это должно сработать.