Адама сопровождают в зал суда и усаживают рядом со мной. Выражение его лица мрачное. Я знаю, он хочет, чтобы я сказала ему, что всё будет хорошо, но я не могу. Я не знаю, всё ли будет хорошо. Но также не буду пугать его без необходимости. Я просто кладу свою руку на его на мгновение, предлагая последнюю каплю утешения, которую когда-либо смогу ему предложить, независимо от того, чем это обернется.
Судья Дионн занимает свое место. Присяжные входят в зал суда.
– Председатель жюри присяжных, пожалуйста, встаньте. Присяжные вынесли единогласный вердикт? – спрашивает судья.
Секретарь встает и говорит:
– Да, ваша честь.
Адам кладет свою руку на мою и сжимает ее. Секретарь забирает вердикт у судебного пристава и передает его судье. Тот молча прочитывает его.
Я чувствую сердцебиение Адама в его руке. Оно быстрое, громкое, паническое.
Судья Дионн возвращает вердикт секретарю.
– Обвиняемый, пожалуйста, встаньте.
Адам встает, отпуская мою руку.
Председатель присяжных откашливается и говорит:
– Мы, жюри присяжных, признаем обвиняемого…
11 лет спустя
Я знаю, о чем ты думаешь. Сделала ли я всё, что было в моих силах, чтобы спасти Адама? Чтобы попытаться спасти человека, который разрушил нашу любовь и наш брак. Иногда я задаю себе тот же вопрос. И единственный ответ, который когда-либо приходил ко мне: я сделала то, что должна была сделать. Чтобы выжить.
Сегодня день казни Адама. Я перестала писать ему и навещать его более десяти лет назад, как раз в то время, когда он сошел с ума. Каждый визит к нему был тяжелее, чем предыдущий, и я больше не могла этого видеть. Он потерял всякую надежду, а человек без надежды – дикое животное. Мне нужно было двигаться дальше, и я это сделала. А вот Адам – нет… Что ж, выбор будет сделан за него сегодня.
Я пришла попрощаться. Пришла, чтобы хоть как-то успокоиться – или, по крайней мере, мне так кажется. Адам, возможно, не убивал Келли Саммерс, но он расплачивается за свои преступления.
Поднимаю взгляд на большое здание из бетона и кирпича. Передо мной тюрьма строгого режима, но для Адама это все равно что гроб. Сегодня ярко светит солнце. Над головой чистое голубое небо, и я слышу щебетание птиц. Поднимаюсь по ступенькам и внимательно осматриваю здание. Я в белой юбке-карандаше и белом блейзере – ангел смерти, спустившийся в это скорбное место. Мои длинные золотистые волосы распущены, я позволяю им быть свободными. Именно так я стараюсь прожить свою жизнь: свободно и мягко. Мне кажется, что некоторые вещи все-таки меняются.
Вхожу в здание и миную охрану. Это занимает почти двадцать минут, потому что это учреждение строгого режима, но я не возражаю, ни в малейшей степени. Я могу поговорить с Адамом до того, как его казнят, так как я была его адвокатом, и я пока что его жена. Да, мы всё еще женаты. Адам отказался подписывать документы о разводе, а я не сопротивлялась – решила, что придать ему немного оптимизма стоит того, чтобы быть замужем за ним дольше, чем мне хотелось бы.
Завтра я снова выйду замуж, так как к концу сегодняшнего дня стану вдовой. Мы устраиваем свадьбу на пляже с близкими друзьями и семьей. Это будет прекрасно. Отныне всё в моей жизни будет прекрасно.
После того как я оставила в указанном месте украшения, сумочку и сотовый телефон, меня сопровождают через главный вестибюль по небольшому коридору в комнату ожидания. Это небольшое бетонное помещение со столом, двумя стульями, часами на стене и камерой видеонаблюдения в верхнем углу. Больше ничего нет, даже одностороннего зеркала. Мне сказали, что у меня будет десять минут. Десять минут – всё, что мне нужно. Я постукиваю длинными красными ногтями по столу, стараясь не обломать их. Я только что накрасила их для свадьбы.
Дверь распахивается. Адам заполняет собой бо́льшую часть дверного проема. У него длинная и растрепанная борода, но выглядит она неплохо. Волосы подстрижены так коротко, что кажутся то видимыми, то невидимыми, в зависимости от освещения. Он стал немного толще… даже не толстым, а скорее коренастым. Но глаза рассказывают его реальную историю. Тюрьма не была к нему добра. Репутация убийцы жены полицейского не повредила ему, но внутри он всё еще остается кем был: мягкотелым писателем. Сломленный человек не в своей тарелке. Кета, вокруг которой медленно кружат, приближаясь, акулы. Я не могу себе представить, через что он здесь прошел.
Когда он видит меня, его лицо начинает сиять. Адам начисто лишился своего мальчишеского обаяния. Это человек, которого избивали в течение десяти лет. Я слегка улыбаюсь в ответ. Не могу сказать, что рада его видеть, но мне и не грустно.
– Ты пришла? – Адам делает несколько шагов по комнате. Его руки и ноги скованы, поэтому шаги получаются довольно маленькими и шаркающими.
– Конечно.
Тюремный охранник направляет его к стулу и снимает бо́льшую часть цепей и наручников, кроме одной, с правого запястья, которую он прикрепляет к столу. Адам садится и улыбается мне.
– Десять минут, и не вздумай дурить, – говорит тюремный охранник.
