Скоро бабушка остановилась и выпустила мою руку. Она остановилась так, как будто ее окликнул знакомый голос, но перед нами был только крест из ржавых труб и дощечка на нем. На дощечке я вслух прочитала для бабушки про дядю Сережу — это было написано печатными буквами, а цифры — крестиками и палочками. Я их в своем первом классе еще не проходила, но они бабушке и не были нужны. Я все думала над ними, пока не оглянулась на бабушку, хотя мне почему-то стало страшно поднять глаза на нее: очень громко дышала бабушка. И все-таки я успела увидеть, какой бледной-бледной она стала, перед тем как упасть.
Она упала на траву, которой заросла могила, и ничего не стало слышно, а бабушка лежала, большая и чужая здесь, как будто все вокруг живое, даже дядя Сережа, из которого так хорошо теперь росла душистая трава с цветами и земляникой, и только моя бабушка не стала живой — замерла, раскинув руки, обняла почти незаметный холмик и застыла.
Я боялась до нее дотронуться и поэтому громко, как можно громче заплакала.
Может быть, бабушка услышала меня, потому что она тоже заплакала — в полный голос, навзрыд, как-то так, как будто это не она, а кто-то чужой плакал над нами, а она только дрожала всем телом и вжималась в землю, словно, если приложить к этой земле силу, она выпустит от себя дядю Сережу, вернет его бабушке.
Потому что это несправедливо — отбирать его у нее. Он у нее был один такой, которому она могла рассказать все.
— Сереженька, — разбирала я странные бабушкины слова, — родной ты мой, единственный, как же ты меня оставил, зачем не взял с собой, от этой проклятой жизни не увел? Что я буду делать теперь без тебя, кому расскажу, кто станет слушать…
Это совсем не бабушкины слова — она говорила с дядей Сережей своими словами, настоящими, но прошло с тех пор лет тридцать с лишним, и память сохранила мне только самую их суть, то, что я поняла. И теперь, возвращаясь к тем дням, я вижу бабушку на могиле дяди Сережи совсем одну с ее горем и впервые высказанными вслух подробными обидами. Вот и пришла к брату — времени у него стало много, все выслушает…
Долго говорила с ним бабушка, понемногу успокаивалась. Стала приводить холмик в порядок, посадила цветы, — я принесла ей воды из ручья в ржавой консервной банке, все оказалось под руками.
А бабушка не умолкала. И про эвакуацию, и про моих дядей и теть — своих детей, и про то, как у дедушки украли карточки на хлеб, как я пошла в школу, как встретили нас соседи в переулке, про тетю Анюту, которая приезжает к нам мыться в бане, а потом долго пьет чай и говорит про бога.
Бабушка даже немного шутить стала — вспомнила любимое выражение про своих детей, которые стали господами, а она теперь у них из милости на кухне… жар раздувает.
От ее легкого разговора мне стало страшнее, чем тогда, когда она упала, потому что я испугалась, что бабушка так и останется теперь непохожей на себя, слабой и от этого много говорящей. Я уткнулась коленками в траву и стала гладить мягкие бабушкины волосы, с которых сполз черный крепдешиновый шарф, осторожно перебирала их пальцами. И такими дорогими были они для меня в те минуты, что я запомнила их на всю жизнь: серебристые поверх черного крепдешинового шарфа, такого грубого на ощупь по сравнению с ними, среди дяди-Сережиной травы, высокой и пахучей. И нагретый солнцем кусок ржавой трубы от креста, в который я неудобно упиралась голым плечом.
Тут бабушка спохватилась, что она не одна, что у нее осталась я, и снова стала настоящей моей бабушкой — поджала губы, набросила на голову черный крепдешиновый шарф и один конец перекинула через плечо, чтобы шарф не сползал.
По дороге она иногда так странно взглядывала на меня сбоку, как будто просила не рассказывать дома про ее встречу с дядей Сережей. Я не понимала, что она хочет именно этого, но я никому не рассказывала, как все было на кладбище, потому что это было как будто не с моей бабушкой.
Может быть, слишком подробно говорю я о том, что связано со смертью. Но ничто так сильно не потрясает человека в любом возрасте, и особенно в детские годы, как умирание близкого и переживания тех, кого он оставил без себя.
Чистое горе, как голенькое, вот оно на ладони — передо мной. После дяди Сережи я боюсь, что бабушка тоже умрет и оставит меня одну.
…Очень холодный, но светлый вечер. Сначала я вижу только кусок черной кирпичной стены. Потом — дом, которому она принадлежит. У дома два этажа и ни одного окна. Земля под моими ногами булькает, как болото, и стынут влажные безлиственные деревья — стоят и лежат на ней. Печальная тишина.
Но в доме начинает скрипеть дверь на ржавых петлях. Не от ветра и не от кого-нибудь, а сама собой. Серые лопухи вдоль длинной стены дома тоже зашевелились, как будто кто-то невидимый осторожно прошел по ним и немного пригнул к земле. То ли ушел из дома, то ли вошел в него.
