Когда бабушка разбирала сундук и доставала из него кашемировое платье, я чувствовала, как вокруг все начинает пахнуть праздником. Долго-долго праздники нашего дома начинались с резкого нафталинового запаха. Этот праздничный запах перебирался из коридора, где стоял сундук, на кухню — там бабушка отглаживала платье через влажную тряпку, и кухня, уже переполненная ароматами наготовленных бабушкой угощений, принимала в себя чуждый и противопоказанный ей особенный запах нафталина.
После войны платье стало бабушке широко, и она переставляла на поясе петельку для крючка. Свободно свисали рукава. Юбка закрывала щиколотки, и казалось, что бабушка как будто съеживается в своем праздничном платье.
И все-таки, много раз стиранное и глаженное, оно за то, что его берегли, до конца бабушкиных дней преданно старалось сохранить величественные объемы и контуры прежней довоенной нашей бабушки, лучше, чем родственники, помнило ее в те времена, когда она была крупной, крепкой хозяйкой большой семьи.
Казалось, даже вещи чувствовали ее силу и то, что ее не переупрямить: она может с ними сделать все, что ей нужно. Они, наверно, по-своему уважали ее за это и слушались, как люди.
Но с вещами ей было сподручнее управляться, чем с людьми.
Особенно если эти люди — собственные дети. Бабушка так воевала с ними, чтобы они выросли и выучились, что им в те времена и в голову не приходило, наверное, что семейный полководец одинок и беззащитен. Это мог знать только дядя Сережа, старший бабушкин брат, который вырастил ее вместо родителей.
Может быть, бабушка из гордости и перед ним молчала, не обращалась к нему со своими обидами на детей или на кого-нибудь из людей. Но пока дядя Сережа был жив, бабушке было легче от того, что у нее на крайний случай есть старший брат, которому она все расскажет.
Дядя Сережа работал железнодорожником под Москвой, на станции Сходня. И дом у него там был — мы туда уезжали с бабушкой на лето. Во время войны дядя Сережа умер у своей будки от старости. И его похоронили недалеко от Сходни.
Когда война кончилась, мы опять летом приехали на Сходню — к тете Анюте, дяди-Сережиной жене. И вот одним утром бабушка выгладила свое синее кашемировое платье. Я стала прыгать около нее и радоваться, что теперь начнется какой-нибудь праздник, и тогда бабушка взяла меня с собой к дяде Сереже на могилу.
Сначала мне было очень весело. Такой июньский день — в настоящей тишине тонко звенит горячий воздух, поют птицы, каждый цветок и любая травинка пахнут по-своему, но все вместе ошарашивает густым запахом начала лета. И это достается одному человеку, то есть мне! И человек этот вернулся из эвакуации.
В траве попадались ромашки и колокольчики, розовые гвоздики-«часики», глянцевые лютики, а вдоль ручья кустились прохладные незабудки. И мне ничего не было видно вокруг, кроме них и солнца, которое сквозь ветки деревьев горячо светило на всю эту красоту, поэтому я бессмысленно горланила свои песни и прыгала, как дикая.
Тем более что бабушка почему-то не одергивала меня, хотя она терпеть не могла такое отчаянное поведение. И тогда я оглянулась на бабушку.
Она шла по тропинке, точно по той, на которую указала нам тетя Анюта, напряженно прямая, большая, немного горбясь из-за своего высокого роста, но вскинув голову, как будто смотрела в небо, но не видела его. И только одной рукой все заправляла под черный свой крепдешиновый шарф с закинутым назад концом седую легкую прядку волос. Серебристый флажок мягких волос. Совсем одна шла моя бабушка, и была она похожа на военную тревогу или на неминуемую беду среди того успокоенного солнцем соснового воздуха, тяжелого и свежего, как вода.
Тогда я приутихла и стала выковыривать из своих босых ступней иголки. Бабушка даже забыла посмотреть, надела ли я тапочки. Она про меня забыла еще на даче. И сейчас шла совсем одна к своему старшему брату — дяде Сереже — с газетным кульком, прижатым к боку. В кульке бабушка несла рассаду анютиных глазок. Бабушку, как и дяди-Сережину жену, звали Анной.
Кладбище началось сразу. В этом же лесу, по которому мы шли. И мне оно понравилось. Здесь было больше цветов, чем мы встречали по дороге, и они были крупнее, чем попадались раньше в лесу и на полянах. Здесь деревья казались выше, шире и добрей. Сквозь них лучше грело солнце, потому что мы стали идти медленно. Я увидела на бугорках крупную горячую землянику и бросилась ее собирать.
Бабушка рассердилась на меня, но ругать не стала, а шепотом разъяснила, что эти ягоды есть не нужно, раз они растут из похороненных здесь людей. Взяла меня за руку своей сухой горячей рукой, и мы побрели искать дядю Сережу.
