Он пел эту песню, чтобы не обижаться на кого-нибудь.
И все-таки я сейчас не могу себе представить, пел ли дедушка после того, как все в семье увидели его покупку с Нижегородской ярмарки.
Ему собрали деньги, чтобы он привез оттуда что-нибудь дельное. Для дома. Практичное, путное.
Дедушка появился с одним горшком. Он истратил на него все деньги. По форме горшок был как большой чугун, в котором бабушка ставит картошку в печь. Но он был весь золотой. Просто сиял от своего золота. И по выпуклым его бокам, в зарослях диковинных растений, скрывались слоны и леопарды, настораживались газели и антилопы, тянулись мордами к солнцу шакалы и гиены.
Я представляю себе, как добросовестно искал дедушка на ярмарке самое нужное и недорогое для дома. Как прикидывал он, сколько выгадает на гостинцы ребятам.
И вдруг ему попался на глаза этот сияющий горшок. Дедушка страдал над ним. Он знал, что случится со всеми дома при виде его единственной покупки, потому что на горшок пришлось бы ухлопать все деньги, которые были у дедушки.
Но золотой горшок был дороже всех денег. Дедушка словно бы видел, как где-то в звучной, будто странная музыка, восточной стране его держал в руках коричневый человек с белой бородой. И, словно слепой, то всей ладонью, то одними пальцами долго водил по крутым бокам горшка, читал и узнавал свою работу и оставался доволен ею. Дедушка тоже погладил этот горшок — привычно, как книгу, и понял: он сделан так, как сам дедушка сделал бы свою книгу, — на совесть. С любовью.
Горшок нельзя было оставить кому-нибудь, потому что никто не понял бы его так, как надо, а купил бы от больших денег и не получил той радости, которая обуяла дедушку при виде этого горшка.
И никто, кроме дедушки, не догадывался, что плыл этот горшок на легком паруснике, какие птицы парили над ним, какие рыбы гнались за его золотыми отражениями на волнах. От горшка пахло незнакомым, но понятным для дедушки морским ветром, просмоленным канатом, чистой палубой, холстом парусов и дымком «Золотого руна» из трубки хриплоголосого сквернослова-капитана.
Горшок этот у меня. Бока его немного помялись, потемнели и позеленели. Я достаю его на Новый год, насыпаю влажным песком и ставлю в него елку. Рисунков на горшке никому не видно, но я знаю о них и рада, что сейчас понимаю своего дедушку. Он никогда не рассказывал мне про золотой горшок — может быть, ему казалось, будто никому, кроме него, не понять, какая это была и в самом деле необходимая покупка в дом, где росли дети. Но скорее всего он этого и не знал, а был почти согласен с бабушкой, которая, конечно, ругала его. Он и сам себя ругал. Раскаивался и мучился совестью.
Но стоило взглянуть на золотой горшок — и в душе звенел восторг, переливался, как странная музыка восточной страны, оттого, что золотое это чудо в дедушкиных руках, его видят дети и их мать. А то бы всю жизнь, всю трудную, бесцветную, серую жизнь в сыром подвале и в свинцовом воздухе типографии пришлось бы думать, как он, дед, сплоховал тогда на ярмарке, уступил золотой горшок какому-то прохиндею, толстосуму, тому гундосому охламону в котелке, что все приценялся к дедушкиной радости, прыгал вокруг нее на своих тонких ножках.
Теперь и я прошу судьбу испытать меня, — чтобы было мне трудно с выбором самого долгожданного в доме, того, без чего, кажется, невозможно семье жить дальше. И это будет передо мной. Тогда прошу я у судьбы послать мне что-нибудь непригодное в хозяйстве, вроде дедушкиного золотого горшка. Узнаю ли я, какое солнце отражалось в его самодовольных круглых боках и как плыли рядом с килем парусника золотые его отражения на зеленых и синих морских волнах?
И бабушку я понимаю, которая собирала деда за необходимыми на каждый день вещами. Без них, конечно, труднее стало жить семье. Но совсем трудно было бы ей без дедушкиной покупки. То есть это оказалась бы уже другая, не наша семья.
Бабушка с дедушкой оставили меня, так и не узнав, поняла ли я, как они хотели мне в жизни добра, как учили узнавать и беречь это добро. А я даже не догадывалась, что меня учат и надо запоминать все, пока не поздно, пока живы мои бабушка с дедушкой. Смотреть на них — и запоминать.
Вот бабушка — наша большая, сильная бабушка. Все ее называли «мамой», даже старший внук. Не видела я, чтобы она плакала, не слышала ее жалоб. Бабушка тянула хозяйство. Считала, что так нужно. И никого не попрекала тем, что одна заботилась по дому.
Только губы подожмет, если ей что-нибудь не по душе, отвернется от всех и строптиво брякнет: «Дети мои выучились, господами стали. Я теперь у них из милости на кухне… жар раздуваю…»
Но однажды бабушка была при мне слабой, беззащитной — скорее всего, она тогда забыла про меня, не до меня ей было. Но я все увидела, испугалась и поэтому запомнила.
У бабушки было синее кашемировое платье. Такое темное, почти черное. Довоенное. Она подшивала к нему вырезной воротник, вышитый ришелье зубчиками. Бабушка его очень берегла, и белый креповый воротник стал от времени кремового цвета.
