— Первые палатки оставим для музея, — как-то размечталась Ольга, принимая от Юли кирпич. С Ольгой Юля познакомилась еще в Московском райкоме, когда получали комсомольские путевки. Красивая, веселая Ольга — вот такой Юля хотела бы быть в своей жизни.
— Обязательно, — улыбнулась Ольге Юля. — А в эти ясли будут ходить твои дети, спорим, будут? — говорила она, перебрасывая Ольге очередной кирпич. Ольга — высокая, румяная, крутые густые кудри выбиваются из-под платка — парни на стройке ей проходу не дают, смеется Ольга:
— Это еще как сказать, а может, твои раньше моих сюда притопают?
Юля краснеет, но темных глаз не опускает, смотрит на Ольгу весело. Ловко кидает снизу метра на полтора вверх, Ольге, кирпич, Ольга еще выше — приемщице. Строят первые на гиганте ясли.
Рядом росли кирпичные дома. Стройку начали с жилья.
Скоро появился поселок.
Возможно, наблюдателям со стороны и могло показаться, что дома в поселке росли как грибы. Но Юля почувствовала эти дома на всю жизнь, первые в своей жизни дома — на ощупь.
Одна стена до сих пор снится Юле, и, когда она снится, Юля с головой закутывается в одеяло. Стояли сорокаградусные морозы, но комсомольцы решили продолжать работу. Даже тогда Юля ни на минуту не пожалела, что приехала в Сибирь. Коченели руки. Перехватывало дыхание. Юля приходила со смены в только что отстроенное общежитие и в чем была валилась на кровать. Девчата раздевали ее, растирали, умывали, поили чаем с домашним малиновым вареньем и с медом, укутывали в пуховые платки. Наваливали сверху свои одеяла. Никто не смеялся над Юлей, и никто не ругал ее. И, блаженно засыпая под разговоры, песни, смех хороших девчат, согреваясь до самой души, Юля больше всего боялась, что назавтра заболеет и не сможет встать, выйти на работу. Дома, в Москве, стоило подуть сырому ветру — и Юля уже лежала с температурой и пила горячее молоко с медом и с содой. Сибирь с первой же зимы не отнимала здоровья — наполняла им. И утром Юля вместе с подругами, бодрясь, припрыгивая, поколачивая рукавицей о рукавицу, торопилась на стройплощадку.
За всю зиму ни разу не встретила она того здоровенного парня, который вытащил ее из глубокой лужи и которого, как ей казалось, она узнала бы с закрытыми глазами, только бы прислониться еще раз к его ватнику и опять различить в нем сложный, незабываемый запах табака, пыли, бензина, дождя… Можно и снега…
Приближалась весна, и Юля даже на новом месте ждала чуда.
Он постучал в их комнату, когда там сидела она одна. Юля открыла, обомлела, а он, не замечая ее, поверх ее головы заглянул в дверь и спросил Ольгу.
— Нет ее, — сухо ответила Юля и опустила глаза. Сапоги его были начищены до безумного блеска. — Что-нибудь передать?
— Костя был, электрик, — медленно, будто что-то припоминая, проговорил он. — Мы с тобой знакомы? — вдруг спросил он.
— Не знаю, — перехватило дыхание у Юли. И вдруг неожиданно для нее самой вырвалось пижонское: — Возможно. Чисто визуально. — Ростом она была чуть выше его локтя. А мечтала, мечтала!.. Вот встретит его, заглянет в глаза… Какие хоть они — хотелось бы, чтоб голубые-голубые…
Костя присел перед ней на корточки, приподнял ладонью упрямо опущенный подбородок — ладонь горячая, шершавая, родная, дух захватывает.
— Чисто визуально! — передразнил он Юлю. — Это не тебя ли я в первый день на руках носил, коротенькая? — И, довольный, рассмеялся ей прямо в лицо. Юля строптиво дернула подбородком. — А я тебя с тех пор везде выглядывал. Думал, не выдержишь, сбежишь. Ишь какая крепкая оказалась. Думал, пропадешь, увязнешь где-нибудь без меня… Не пропала!
— Не пропала… — как эхо, повторила Юля. И вдруг ткнулась ему в плечо где-то около уха и всхлипнула, захлебываясь слезами. — Ольга… скоро придет, — с трудом проговорила она. — Ольга, она такая хорошая, красивая она… добрая… веселая, — голос прерывался, но Юле казалось, если она будет говорить не останавливаясь, до полных слез дело не дойдет. — Ольга, она…
— Послушай, успокойся-ка ты, — Костя встал, почесывая ухо, горячее от горячих слов Юли. — Мы еще с тобой все выясним, а сейчас меня ждут. И Ольгу ждут — я за ней из комитета. Там журналисты «Огонька» прилетели, передовиков фотографировать… Передашь?
Юля кивнула. Повернулась и совершенно спокойно пошла в комнату.
Костя вошел за ней. Положил горячую тяжелую руку на голову Юли. Повернул Юлю лицом к себе.
— Тебя как зовут, коротенькая?
— Юлия! — дерзко, словно недругу, ответила Юля, подняла голову и увидела его глаза, совсем не голубые-голубые, а просто серые, но еще лучше, чем голубые.
— До скорого, Юлия, — пообещал Костя и ушел.
…В каждой посылке от мамы Юля получала книги. В последней оказался томик стихов Марины Цветаевой. Юля так и не успела его раскрыть — пора было собираться на работу. Томик взяла с собой. В обед села на солнечном припеке, отколупнула зеленую крышечку кефира, надкусила булку и — прощай обед!
— Юлька, — окружили ее девчата из бригады. — Интересно, что ли? Почитай!
