По-весеннему пригревало ненастырное сибирское солнце. С Томи дул влажный ветер. Девчата устроились вокруг Юли — все с бутылками кефира и булками в руках.
— Читай, читай!
— Девочки, слушайте, — сказала Юля. — «Попытка ревности».
— Ого!
— То, что надо!
— Тише вы!
И стало тихо. Тихий голос Юли, напрягаясь, доходил до звона, и уже всем девчатам казалось, что никакая это не поэтесса, а сама Юля горько спрашивает: «Как живется вам — хлопочется — ежится? Встается — как? С пошлиной бессмертной пошлости как справляетесь, бедняк?»…
Стихи были не сразу понятные, поэтому Юля читала их еще, еще, и они становились совсем ясными к удивительными, но очень тревожными.
Больше Юля читать отказалась.
— Правильно, — поддержали ее. — Лучше об этих подумать.
Завздыхали, заохали, притихли.
— Юлька! Завтра готовься еще читать! — попросили, как приказали.
Так прошел обед.
Вечером Юля писала маме в письме, как слушали девчонки на стройке любимые строки Валерии Николаевны «…к волшбам остыв, как живется вам с земною женщиной
Так стали проходить обеды. Еле успевала Юля перекусить. Когда кончались мамины книги, Юля читала наизусть.
— Только про любовь! — требовали девчата.
Юля поднималась с места, становилась словно выше и тоньше себя, той, какой была на самом деле, и красивее себя становилась, когда читала удивительные, точные к близкому времени строки Риммы Казаковой:
Девчата соглашались. Глубоко вздыхали. Странно смотрели на Юлю и на слегка тронутый простыми в общем-то словами мир вокруг них — голубой от голубого неба, чистый от чистого снега, теплый от теплого солнца.
И солнце тем временем растапливало снега, согревало души.
Юля полюбила. Всю стройку, какой она видна была сверху, со стройплощадки, — стройку, такую огромную, что казалась она больше Москвы, такую же родную теперь, как Москва. С недостроенных стен и перекрытий, где сильней, чем внизу, пригревает солнце и душистые ветры бьют теплой волной в лицо, хорошо было смотреть и на Маякову гору — соседку будущего гиганта, издали она казалась покрытой мягким разноцветным ковром.
После работы Юля бежала туда, чумазая, в распахнутом ватнике. Навстречу ей попадались позеленевшие березы, под ними — розовые, незнакомые москвичам цветы кандыки, желтые огоньки, крупные голубые незабудки.
Буйно цвела черемуха по дороге к Черной речке и по ее берегам. Зеленел и дышал душистым паром каждый клочок земли.
Весело блестят темные глаза Юли, румянец не сходит с ее щек, горит на смуглых скулах — строители первыми загорели на стройке.
Юля уже знает, что никуда не уедет отсюда, хотя зимой опять начнутся холода, но Юля будет к ним готова. И в самые суровые морозы будет ждать весну, такую, какую увидела впервые в своей жизни.
Вырастет гигант, и Юля останется работать на нем. Для строителей с осени начнутся курсы подготовки в институт. Почему-то хочется Юле, чтобы ее будущая инженерная профессия была связана с электричеством. «Пожалуйста, — сказали Юле в комитете комсомола. — Только учись!»
Каждую весну Юля ждала, как ждут чуда. «Сегодня нашу бригаду перевели на новый объект», — написала Юля в очередном письме Валерии Николаевне. Больше про новый объект Юля ничего не написала.
Но все девчата видели: как только попрыгали они с грузовика, подошел к Юле Костя-электрик.
— Здравствуй, коротенькая! — протянул он ей свою широкую ладонь, и Юля не дрогнув протянула ему узкую обветренную ладошку.
— Здравствуйте, Костя, — храбро сказала она. А сердце застучало быстро, как часы.
Бригада электриков работала теперь по соседству.
Гашу свет, и летняя ночь проворно влезает в окна. Начинает хозяйничать: отрывает сухие листья у старого фикуса. Они долго шуршат, что-то шепчут и, затихнув где-то над самым полом, неожиданно громко, как будто они из фанеры, ударяются о паркет.
Потом ночь собирает в комнате все далекие мимолетные шумы: музыку радио, телевизоров, проигрывателей — без мелодий и ритма; внезапные обрывки разговоров внизу, на дне гулкого дворового колодца; чей-то кашель; шарканье усталых шагов по асфальту…
Вот шевельнулся газетный лист. Ночь тихо присаживается на мой диван, где я никак не могу уснуть. Равномерно посапывает на своей кровати моя тетушка. Я лежу смирно, и ночь угомонивается — сидит у меня в ногах, чуть дыша свежим прохладным ветром.
