В такое время совсем пропадет сон. Становится одиноко и холодно. Хочется, чтобы кто-то окликнул, позвал, назвал мое имя. Но все молчит вокруг меня.
Только однажды Вася вдруг крикнул в мое окно:
— Надюшка, где ты? Я пришел!
Я так ждала этот голос, что совсем не удивилась ему, только в комнате вдруг стало очень тепло и сердце застучало полно и радостно.
— Не прячься, слышишь, все равно найду тебя…
Я бегу к окну — далеко внизу, семь этажей подо мной, — никого.
— Надя, милая…
— Тише, глупый, я магнитофон включила…
И они засмеялись. Засмеялись так счастливо и легко, словно они дышали смехом.
Когда рядом так смеются, плакать невозможно. Внезапно все как будто оборвалось. На темный асфальт двора лег желтый прямоугольник — это зажглась лампочка на втором этаже. Я увидела в окне дома напротив долговязого Ваську Егорова. Он разматывал ленту магнитофонного диска. Потом резко оторвал кусок ее и с какой-то упрямой небрежностью бросил на подоконник. Ветер тут же подхватил эту темную, длинную, словно живую змейку, мелькнул ею на свету и унес в ночь.
А из окна громко, на весь наш громадный дом, на всю улицу, площадь, Москву, землю и вселенную, вдруг поплыла песня.
Ее пели двое — он и она. Пели задумчиво, не спеша, как будто шли вечерком, обнявшись, по берегу тихой реки.
Они поют без аккомпанемента, и их чистые молодые голоса в свежей ночной тишине и то, как ладно, словно помогая друг другу, ведут они эту старую песню геологов, тоскующих по родному городу, — все это делает ночь необыкновенной.
Двор наш похож на дно какой-то космической коробки с четырнадцатиэтажными стенами, но без верха. И по каким-то законам акустики стены сначала усиливают, а потом долго держат любой звук и только тогда отпускают его в далекое небо.
Девушка пела звучно, просто и бесхитростно, так же легко, как и смеялась.
И мне хотелось, чтобы их песня была длинной-предлинной. Мне хотелось этого, наверное, потому, что так хотелось им. Они повторяли куплеты по нескольку раз, кончали песню и начинали ее снова — и так согласно получались у них эти переходы, как будто кто-то третий подсказывал им. И третий, конечно, помогал — разве третьим может быть только человек?..
в который раз льется свободно, любовно, бережно в наши окна, во все открытые окна нашего дома.
— Когда прекратится это безобразие? — ворчит моя тетка. — Час ночи! Иди спи. А гастролерам завтра несладко придется…
Я ложусь, а они все поют, поют…
Нет! Спать невозможно. И не потому, что они мне мешают — совсем наоборот. Наверно, во всем нашем благочинном доме я одна рада их песням.
Во втором часу ночи внезапно стало тихо.
Зато рано утром во дворе была открыта громкая дискуссия. Из обрывков гневных высказываний соседей всех мастей я поняла, что Васе здо́рово попадет.
Как всегда, внизу на своей маленькой скамеечке сидела чистенькая лифтерша и вязала тоненькими спицами беленькие кружева.
— Тетя Поля, — «на голубом глазу» спросила я ее как можно безразличнее. — У кого это дуэт на магнитофоне исполнялся ночью? В чем дело?
— А у Егоровых, милок, — охотно объяснила тетя Поля. — Васька ихний спелся тут с одной. Сегодня общественность с мамашей его говорила — рассказывает, уехала его певица неизвестно куда и неизвестно почему, а Васька затосковал. Наши женщины и решили…
Я смотрю на улицу. Дворник сметает сор. Он наклоняется и что-то отдирает от метлы. Это длинный, спутанный кусок узенькой коричневой ленты. Магнитофонной ленты. «Надюшка, где ты? Я пришел…»
Бегу к дворнику.
— Простите, это… я потеряла… Мне очень нужно. Да, спасибо. Спасибо!
Вася Егоров. Он чуть постарше меня. Маленькими мы вместе играли во дворе. Теперь я вспомнила, как однажды вся наша дворовая компания под вечер распелась. А начал Васька. Тонким, «девчачьим» голоском он затянул:
мы тогда все песни пели только про войну, а это была одна из самых наших любимых. Пелось в ней о трех героях, которые ничего не сказали врагу:
я изо всех сил старалась получше спеть эту песню. Только вдруг Васька подошел ко мне и тихо сказал:
— Ты, Надь, лучше помолчи. Ведь ты совсем не умеешь петь.
И я замолчала. Я совсем не обиделась тогда на него, потому что очень любила слушать, когда поют неартисты.
