— В Александровку они поехали, — объяснила Витьке одна женщина в ярком цветастом платке. — Совсем недавно… Теперь жди, туда другая машина часа через два только пойдет.
— А сколько километров до Александровки?
— Да километров шесть будет, — прикинула женщина. — Наши-то ребятишки налегке да посуху за час добегают. Дорога наезженная, хотя и лесная.
— Леса-то нашего ты не бойся, — вступил в разговор капельмейстер, — лес у нас хороший, лесина к лесине, как на подбор. Сейчас светло еще. Весна! Только вот туба у тебя тяжелая, сынок. Намаешься ты с ней.
— Ничего, — махнул рукой Нанки-Пу. — Спасибо! — еще раз крикнул он капельмейстеру и оркестру, кивнул женщине из Александровки, поправил на плече ремень и припустил в путь-дорогу.
Лес оказался шумным и не по-весеннему темным. Ветер нагнал на небо облака, они как будто вместе с Витькой тоже торопились, впопыхах закрыли, зачехлили солнце, как Витька тубу.
Витька то бежал, то переходил на широкий шаг. Музыкальная тема Калибана из шекспировской «Бури» преследовала Витьку по пятам. Мрачно и тоскливо становилось от нее. И тогда он бежал быстрее, чтобы не слышать страстей Калибана, бушующих теперь в собственной Витькиной груди.
Он успел. В колхозном клубе только что начался перерыв после первого отделения, в котором по программе читали стихи и пел хор а капелла — без музыкального сопровождения.
Нанки-Пу встретили радостно и с удивлением. Ему дали отдышаться. Напоили его топленым молоком с коричневой пенкой прямо из глиняной кринки, в горячую, влажную руку вложили ломоть мягкого, душистого ржаного хлеба.
— Передохни, сынок, — все уговаривали Витьку женщины, по-праздничному повязанные светлыми платками, как будто светящимися в сумерках. — Ты кушай, не торопись.
Рядом стояли Евгений Самсонович и Алина.
С тех пор как обнаружилось, что Нанки-Пу остался на вокзале, Евгений Самсонович никому не давал покоя. Вместе с Алиной пошли они к председателю колхоза, который пообещал: сразу, как только вернется с дальней фермы газик, его пошлют за Витькой.
А Витька прибежал сам. Вот он, Витька. С мокрыми, как в ту первую весну, кудрями. Узкие глаза по-цыгански светятся желтым огнем.
Ничего не говорил Витьке Евгений Самсонович, только все приглаживал его мокрые крутые кудри тяжелой рукой.
Оркестр уже начал «Взвейтесь кострами, синие ночи», и вместе со всеми играл Нанки-Пу. Его еле видно было зрителям из-за огромной, сверкающей золотом трубы, зато все хорошо слышали солирующий бас Витькиной тубы.
…В старом доме на Чистых прудах пионер-пятиклассник занимается на Витькиной тубе. Мальчишка — высокий, крепкий. Совсем непохож на Нанки-Пу, о котором теперь рассказывают пионерам новые руководители ансамбля.
Давно Евгений Самсонович не появлялся в небольшом уютном особняке на Чистых прудах. Такое это место: надолго здесь не остаются — каждый год новые ребята, новые песни…
А те, о ком вспоминается с особой тревогой и с особым чувством, — где они? Иногда, через несколько лет, они возникают, всегда неожиданно, празднично, шумно. Выросшие, повзрослевшие, бывает, что — седые… Как-то по старой памяти Евгений Самсонович в который раз оказался все в том же Большом зале Консерватории на концерте духового оркестра. В антракте он остался сидеть на месте и внезапно стал свидетелем довольно странного разговора троих молодых людей. Похоже было, двое из них только что вернулись в Москву из командировки на Байкал — часто называли Байкал и его окрестности друг другу. Они обратили на себя внимание Евгения Самсоновича еще во время первого отделения, когда на соседнем ряду, прямо перед ним, неприятно громко, хотя и односложно спорили:
— Это!
— Нет.
— Точно это!
— Вот. Вот сейчас — это.
— А я что говорил?
Третий, вернее, третья просто слушала и в антракте задала вопрос, ответ на который заставил Евгения Самсоновича остаться на месте и почти до неприличия вслушиваться в разговор посторонних людей.
— А что же больше всего поразило вас на Байкале? — довольно банальный вопрос задала девушка.
— Туба! — не сговариваясь, выпалили они хором.
— ?!
— Не в самом Байкале, конечно, а около, — стал объяснять ей один из молодых людей. — Плывем как-то под вечер вдоль берега на нашей лодке и вдруг слышим по-тря-сающий звук. Изюбр? Нерпа? Медведь? Чувствуем, что-то огромное, таинственное, дикое, редкостное, душу так и тянет из нас. Заглушили мотор. Приготовились — думали, из воды сейчас какое-нибудь доисторическое чудовище покажется, вроде шотландского Нэсси…
— А оно, это чудище, — перебил его товарищ, — как выдало на все озеро…
— Догадайтесь, что?
— Разыгрываете?
— Честное слово — нет, мы себе сами не поверили, потому что оно, ниоткуда не показываясь, исполнило над Байкалом «Песню варяжского гостя»!
— Ни одного слова не перепутало! — перебила девушка их восторженный рассказ. — Конечно, очередной розыгрыш из серии «ученые шутят».
— «Песня» была без слов, — с сожалением глядя на нее, сказал один молодой человек.
— Но исполнена чисто, профессионально, как в Большом театре, — поддержал его второй.
— На тубе, — сказали они почти хором.
