Попутчиков подбрасывало на ухабах, а Светка ничего не чувствовала: спа-ла. И люди берегли ее сон. Все молчали, и только суетливый дидусь, всю дорогу выкрикивающий одну и ту же шутку после каждого ухаба, повторял ее и теперь, но уже шепотом.
— Шахтарчик, друже, — хрипел он, когда после очередного ухаба все грузно плюхались на неоструганную доску, — поклычь шофэра!
— Зачем, дед? — наигранно удивлялся шахтер.
— Хай вин повэрне, трэба ще раз ций ухаб повторыть!
И все тихо смеялись над неугомонным стариком, а у дидуси под темным брылем, словно озорные мышата, шныряли серые глазки, прикрытые соломой густых, кустиками бровей.
Только один раз машину так тряхануло, что чемоданчик с махровыми краями отлетел к заднему борту. Он с треском раскрылся, будто пополам раскололся, и по доскам грузовика растянулось цветастое капроновое платьице, и, подпрыгивая, перевернулись туфельки на прямых тонких каблуках.
— О это багаж! — опять завел дидусь, но тут же смолк. Шахтер встал во весь рост, широко расставив для упора ноги, аккуратно собрал в чемоданчик вещи и так, незапертым, задержал его в руках:
— И денег нет, и жратвы нет, и до дому, говорит, еще далеко…
— Ей у развилки вылезать, — напомнила практикантка, — а потом пока до Донецка доберется, пока билет возьмет…
Шахтер, все еще раздумывая, нерешительно полез в пиджак и достал деньги. Он медленно перебрал их, не считая, потом вынул пятирублевую синюю бумажку и сунул ее в матерчатый карман, пришитый к подкладке чемоданчика. Нечаянно наткнулся там на маленькое зеркальце, зачем-то вытащил его, повертел в красных руках и машинально посмотрелся. Он был так удивлен, словно из зеркала какой-то неожиданный незнакомец уставился на него. Потом сразу смутился, оглянулся на соседей, заморгал короткими, будто опаленными, темными ресницами, сунул зеркальце назад и как ни в чем не бывало начал закрывать замок.
— Погоди, — бабонька одной рукой полезла в корзинку, вытащила чистый белый платок и осторожно стала выкладывать на него свежие, розоватые яички, домашнюю душистую булку. Она шепотом попросила у практикантки газету и положила в нее вареники, такие настоящие украинские вареники, что и шахтер и дидусь сразу почуяли аромат их начинки — крыжовника и вишни.
А тихая практикантка положила сверху небольшую плитку шоколада с белочкой на обертке.
Только дидусь еще долго вертелся на своем месте, подталкивал шахтера острыми колючими локтями и задерживал внимание всех, пока не вытянул из глубоких карманов своих полосатых штанов наливное яблоко, облепленное табачными крошками.
— Приложи ко всему прочему, — строго велел он бабоньке.
Дороги, дороги… То встречаются они вместе, то сливаются в одну, а то, словно разорванные вдоль, разлетаются в разные концы. Просыпайся, Светка! Скоро встретишь еще попутку, и другие занятые люди отвлекутся от своих дел, чтобы помочь тебе…
Бросает машину на ухабах, трясет по колдобинам, а четверо донецких людей, каждый на свой лад, задумались о золотоголовой девушке. Скоро-скоро-скоро та развилка, которая будет для всех просто развилкой дороги, а для тебя — в жизни. Светка — золотой шар, просыпайся…
И вот, еще сонная, она напряженно улыбается и лениво машет рукой вслед подпрыгивающему зеленому грузовичку. Медленно удивляется: отчего эти незнакомые люди так довольны друг другом и приветливы с ней, так ласково и с сожалением улыбаются на прощанье и почему неуклюжий, как будто неумытый шахтер перемахнул через борт и самолично поставил ее чемоданчик на обочину дороги, да так аккуратно, словно он был стеклянный?
Светка остановилась в раздумье, не зная, куда податься дальше. Она была уже далеко от стройки элеватора, ей даже казалось, что притяжение строительства и всех, кто остался там, и главное, конечно, Витьки, ослабело, а может быть, и совсем исчезло — так незнакомо и ново стало все вокруг нее.
Что же теперь дальше делать? — хотелось узнать Светке.
— Мне смешно с вас! — закричала она в степь, назло тем, далеким, которые остались на строительстве элеватора. Как будто они были виноваты, что Витька остался с ними.
— Мне смешно-о-о-о с ва-а-ас! — повторила она, подхватывая чемоданчик. — Ой! — Светка резко опустила руку; ее чемоданчик стал тяжелым. Она присела над ним и стремительно разомкнула.
Светка увидела все сразу: и булки, и деньги, и розоватые яички. Она машинально взяла шоколад, повертела в руках и на обратной стороне обертки прочитала: «Любимая белка, грызи этот шоколад, когда взгрустнется без меня! Целую. Скучай без меня. Андрей».
«Наверное, это той, в кедах», — подумала Светка, и ей сразу стало горячо от стыда, что наврала про маму, не помнила даже лица практикантки, да и вообще мало кого запомнила из тех доверчивых людей, которых так легко и бессмысленно разжалобила.
…Тихо звенела степь. День набирал соки, и доброе солнце, как наливное яблоко дидуси, грело Светкины руки.
Рядом на дороге затарахтел разгоряченный мотор машины. Шофер посигналил Светке. Потом он подождал, высунулся из кабины самосвала и для верности переспросил:
— Может, подвезти до городу?
