Светка быстро вышла в степь. Повернулась спиной к стройке и зашагала тяжело и устало далеко-далеко, туда, где уже светило небо. Шла пешком по росе. Глубоко дышала пряным, ароматным воздухом степи. Задремавшие суслики лениво шарахались от ее шагов. Над ней стояла большая, как прожектор, луна и справедливо освещала все стройки по всей земле, оставляя в степи, словно в море, свою лунную дорожку на мокрой траве. Света почувствовала, хотя не поняла ее. Она свернула чуть в сторону и пошла прямо по дороге, проложенной для нее луной.
И больше ни о чем не думала, брела, как больная, вся в своем горе. Боль проходила, как будто степь брала ее на себя. Светке казалось, что боль ее большая, но степь еще больше, просто огромная и такая могучая, такая сильная и совсем не страшная даже ночью.
А когда лунный путь растаял в утреннем зыбком свете, Светка вышла к дороге, по которой проносились разъяренные, словно вспененные в погоне друг за другом грузовики.
Бессонные дороги Донбасса… Они трясут на своих горбах рычащие «КрАЗы» и элегантные «Волги», медлительные обшарпанные автобусы и лихие грузовики.
Днем в степи, рассеченной людским стремлением куда-то идти, ехать, спешить, плотно висит над дорогами пыль, и мчатся в ней машины как угорелые. Коротышками-столбиками встают в серой траве жирные пятнистые суслики и восторженно свистят вслед гремящему и пылящему транспорту.
В сумерках поджарые лисы осторожно перебегают дороги, воровато оглядываясь и поджав облезлый хвост, сигают на обочину прямо из-под колес газиков и «Москвичей».
Крепко пахнет бензином и полынным ветром.
Встала у обочины дороги девчонка — голубые джинсы в известке, ковбойка выгорела на солнце, стоптаны резиновые сапоги. Пушистые завитки рыжеватых волос большими прядями поникли вокруг полного личика.
Шофер затормозил около нее машину, и когда пыль разошлась, людям с кузова показалось, что на серой обочине, посреди темной зелени репьяков и колючих бурьянов, вдруг вырос большой обиженный цветок — золотой шар. Вырос и чуть привял на жаркой и сухой донецкой земле.
Могучий шахтер из Макеевки одобрительно взглянул в серые глаза девоньки, перегнулся через борт и протянул спокойную красную руку:
— Сидай, золотый шарик, к нам!
Светка легко улыбнулась, быстро присела на корточки и, пополоскав руки в холодной пыли, подняла темный чемоданчик с серыми махринками на краях.
— От это багаж! — зашумел узенький дидусь в большом потемневшем соломенном брыле на лохматой голове.
И вот резиновые сапоги удобно устроились между лакировками нарядной бабоньки и кедами практикантки из областной газеты.
— Со строительства элеватора? — спросила нарумяненная бабонька.
— Ага.
— Куда ж это?
Светка посмотрела грустными-грустными, серыми, подпухшими от слез глазами на сливавшуюся с небом дорогу и жалобно, словно нехотя, соврала:
— У меня мама заболела. Вечером позвонили из города — я даже не переоделась, побежала на автобус. А автобус уже уехал.
Больше Светке ничего не хотелось говорить этим случайным попутчикам, с жадным любопытством вглядывающимся в нее. Какое им дело до ее настоящей беды, разве поймет кто ее, злую и сумасшедшую, влюбленную в бессовестного Витьку так безрассудно, что теперь хоть на край света от него беги…
А они все подробно выспрашивали у нее, куда ей добираться, где живет мама, с каким-то, казалось Свете, назойливым упрямством за долгую дорогу наскучивших друг другу людей. И Светка опять что-то врала.
— Но-о-очью — и одна! Посмотрите на эту девулечку — какая она смелая и как любит свою дорогую мамочку! — бабонька повела подведенными бровями и вдруг задумчиво и протяжно: — А ко мне моя доченька не спешит…
— Ха! — встрепыхнулся дидусь и вертанул своим брылем в сторону припечалившейся бабоньки. — Да у тебя, Ефросиння, ни одной дочки нэма!
— Вот я об том, старый, и горюю-у-у… — качнулась Ефросинья.
— Развели тоску, а девушка спать хочет, — загудел шахтер из Макеевки.
Светка встрепенулась, тряхнула головой и сонно сказала:
— Нет-нет, не беспокойтесь, разговаривайте, я не сплю. Я так. Тепло-о-о… — она робко улыбнулась, положила золотой шар своей головы на теплое, мягкое плечо бабоньки и глубоко, с всхлипом вздохнула, словно только что всласть наплакалась.
— Эх вы… — тихо осудил попутчиков шахтер. — Замолкните, поняли?
— Спасибо, добренький, научил, — негромко огрызнулась Ефросинья, сверкнув на шахтера карими глазами. — Слушаемся, товарищ командир!
Светке уютно, будто дома. Старомодный, подбитый в плечах ватой жакет бабоньки так же мягко шерстит, как пестрый валик на любимом диване дома, у мамы. Ее быстро укачало, пухлые пальцы медленно разомкнулись, и темный чемоданчик с серыми махровыми краями, замазанный на углах чернилами, брякнулся к кедам практикантки.
Светка спала. Спала и видела красивые, цветные сны и улыбалась им чистой, искренней улыбкой.
— Спит? — скосила на нее глаза Ефросинья, боясь пошевельнуться.
— Умаялись они, — уважительно пояснил дидусь.
Молодчина шофер гнал грузовик по правилам всех донецких водителей: больше газу — меньше ям. И машина летела на четвертой скорости, громыхала на всю степь.
