— Простите, — не выдержал, наклонился к ним Евгений Самсонович. Ведь уйдут, и не узнает он главного, о чем сейчас только догадывается, но чувствует, что это то, о чем мечтал он узнать. — Его Виктором звали?
— Кого? — не поняли сначала молодые люди.
— Ну… вашу… тубу… — нерешительно проговорил Евгений Самсонович.
— В том-то и дело, что не знаем мы его имени, — ответили с сожалением Евгению Самсоновичу. — Когда мы подплыли к берегу, он уже ушел. Одни местные ребята были у костра. Буряты. Задумчивые и молчаливые, как будто молились. Подсели мы к ним. Спрашиваем, кто играл. «Геолог». И для ясности: «Поисковик». — «На чем играл?» — «На тубе». — И для ясности: «Такая большая, тяжелая, золотая круглая труба…» — «Куда ушел?» Молча показали в сторону тайги. И для ясности: «Когда свадьба, праздник, он всегда приходит. Его зовут — он приходит. В наш пионерский лагерь приходит». — «А туба у него откуда?» — «Как откуда? С ним туба. Всегда с ним». И для ясности: «Любой охотник вам покажет, где он работает. По голосу. Вся тайга слышит». — «Вам нравится, как он играет?» Они даже обиделись. «Ой, как нравится», — ответили.
— И что же? — спросила девушка, заметив, как огорчился старичок в очках с очень выпуклыми стеклами. — Неужели так и не увидели вы этого геолога?
— Времени у нас не оставалось. Вот вернемся будущим летом на Байкал, с первого же дня начнем его искать.
В наш последний, прощальный вечер мы у рыбаков все расспрашивали о нем. Слушают его все. А имени не знают. Как инструмент называется — знают. Что играет — знают. А внешность его передают так: настоящий великан, высокий, плечистый, статный, борода как лопата и волосы густые, кольцами, будто шапка, только словно пеплом припорошенные, цвет у них такой.
— Светка, Све-е-етка-а-а! Спустись на минутку, что скажи-и-им… — кричали девчата из темноты. Их голоса были намного слабее грохота бульдозеров и железного лязга кранов, но они не были похожи на все привычные для стройки звуки и поэтому казались громче и отчетливей их всех.
— Про Витьку-у-у, слыши-и-ишь… — Светка узнала голос своей подружки Нади Соколовой, бросила мастерок прямо в раствор и сняла рукавицы. Прожектор освещал стройку четко и добросовестно, но с выбором — только там, где работала ночная смена. А девчата ждали внизу и топтались в кромешной тьме, попрыгивая то на одной, то на другой ноге в модных туфлях, намокших от холодной ночной росы.
— Светка, а Витька твой опять весь вечер танцевал с Маринкой и провожать ее пошел, — выпалила Надя.
Светка так и замерла, беспомощно опустив руки в серых нашлепках раствора. Девчонки подталкивали ее, сочувствовали ей и ругали Витьку. Они требовали, чтобы Светка сейчас же, сию минуту догнала Витьку и Маринку и отучила ее отбивать чужих парней.
— Чего стоишь-то? — торопили Светку девчата.
— Счастье свое проморгаешь!
— Витьку-то уводя-ат…
Их, наверное, слышала вся стройка, хотя все вокруг грохотало в свете мощных прожекторов. И только Светке казалось, что наступила такая холодная тишина, что в ней одно только ее обиженное сердце стучит. Это случилось не впервые. Витька, с которым и ради которого приехала она в эти чужие степные места, теперь не торопился со свадьбой: все равно негде жить. Не в степи же спать. И гулял он тут, как все холостые парни, — ведь он и был холостой. А Светка преданно заглядывала ему в глаза, не зная, как угодить, и никто ей не был нужен, кроме Витьки. Застань ее врасплох, когда она отрешенно вглядывается куда-то, словно видит там себя и Витьку вместе, спроси, что строит она, для чего растет эта стройка, искренне и безразлично ответит «не знаю». Она и ехала сюда как одержимая — за Витькой. Он сказал ей: «Еду на новостройку». — «И я с тобой». Светка собрала чемодан и наговорила плачущей матери много слов про то, что с Витькой они сразу оформят отношения, что обязательно позовут ее на свадьбу, но, пожалуй, скоро вернутся назад и будут здесь жить, в родном доме, где и комната есть, и все чисто побелено, и вишни в саду, и мальвы под окнами…
Девчонки из общежития сразу все поняли про личную жизнь Светки и не судили ее строго. Но Витька-то каков черт — несерьезно он относился к их Светке, и они так и рвались открыть ей на него глаза, доказывали, что он не единственный свет в окошке. Света их слышала, но не слушала. Как будто не о ней шла речь. И вот не выдержали подруги: пусть своими глазами увидит! Пусть.
Она по привычке еще старалась не слушать девчат, словно что-то вдруг сковало ее, остановило жизнь, как будто сжалась внутри пружина. Сразу сжалась и отпустила. Тогда Светка побежала.
Через степь, заросшую густой колючей травой, отяжелевшей от росы. Никто не мог бы остановить ее, разгоряченную несправедливой и непоправимой чужой виной перед ней. Подруги бежали, просили подождать, остановиться…
В общежитии она кинула в старенький чемодан первые попавшиеся под руку вещи, но все собирать не стала — испугалась, что задержится или кто-нибудь остановит ее и она останется здесь страдать.
