Лежащие на низких кушетках мужчины и женщины бескровны. Бамбуковые стебельки, зажатые в кончиках пальцев, делают их похожими на флейтистов, дующих в упругие трубочки, сливающихся в чувственной симфонии. Висенте завидует им, ему хочется скорее догнать их, все его тело млеет, готовое принять сладчайший яд.
Подойдя к отведенной ему лежанке, он расстегивает рукава рубашки, затем распускает кожаный ремень, дает себе волю. И наконец ложится. Лысый человечек с выпученными глазами и желтоватым лицом приносит ему кроваво-красный лаковый поднос, отполированный до зеркального блеска, со всем, что нужно для принятия опиума. Висенте помнит, как тогда, в первый раз, отец сказал ему: «Теперь ты никогда не будешь грустить, все жизненные проблемы останутся за дверью».
Но Висенте вывернуло наизнанку и рвало до тех пор, пока из глотки не полилась липкая жижа. Дальше — пот ручьем и обморок. И только потом пришло обещанное счастье. С третьей трубкой. Укус божества.
Лежа на диване, расхристанный и расслабленный, Висенте слушает сладострастные вздохи соседей, протяжные низкие хрипы, приглушенные вскрики тайных развратных ночей, где тела в темноте меняют партнеров. Но восковолицый слуга принес ему слишком слабую и плохо набитую трубку, это раздражает Висенте. Слуга опускает глаза, сейчас он заменит трубку на другую, уже раскуренную. Висенте не терпится ощутить, как дым обжигает легкие, задержать его внутри как можно дольше. Когда слуга возвращается с правильным бамбуком, Висенте закрывает глаза. Он обхватывает трубку ладонями, он счастлив, как ребенок, нашедший пальцы матери.
Наконец он вдыхает желтый аромат опиума. Масляные светильники чадят все сильнее, придавая атмосфере вязкую церковную торжественность. Теперь Висенте устроился на боку, держа трубку возле губ, его глаза полузакрыты. Он положил голову на деревянный валик, и коричневая фея становится изумительной шлюхой. Она возбуждает и оглаживает его, как королева сиамского борделя, — сначала напрягается кожа на затылке, и волоски словно по волшебству встают по всему телу до самых икр. В лихорадочной экзальтации, в сгустившемся тумане он запускает ладонь в брюки и, не двигаясь, обретает наконец то, ради чего сюда пришел… Золотой экстаз, фантасмагорические видения, чувственное наслаждение всего неподвижного существа.
В первый раз Франсис с улыбкой наблюдал, как набухает, наполняется кровью член сына. Юноша изведал нежное, текучее, безбрежное наслаждение, свободное от упреков и вины, мирное удовольствие без примеси горечи.
Висенте не нужно гладить себя или совершать какие-то движения; он кладет ладонь на возбужденный член и сразу переносится туда, где земного тела не существует вовсе, а есть лишь бесконечная благость и единение со всем, что он любит, гармония тел, телесная красота девушек, тяжелые груди зрелых женщин, совершенная красота мужчин, их точеные ягодицы цвета слоновой кости, как у статуй. Недвижный, телесно растворенный во всем, что его окружает, он уже не мальчик, а великан, людоед, чудище, — как и его отец, чей огромный пенис откликнется и удовлетворит любого, и мужчину, и женщину… Медленно оседают снежинки лебединого пуха, и женщины млеют в неге розовой маслянистой пены, их подмышки пахнут сахаром и мареной, ему не надо лизать их, он и так пьет их аромат, его пенис парит в воздухе, как птица в мягком пуховом одеянии, и он удовлетворяет их всех, паря, не касаясь земли, долгие часы, и наслаждение не иссякает.
В тот первый раз к нему лег мужчина, вжался в него. Висенте стал взглядом искать отца, прося защиты или ободрения. Но Франсис не двинулся, он забыл о сыне, он вынес его за скобки собственной жизни. И Висенте отдался опиумным ласкам, нежным и почти безгрешным, как бесцельное блуждание, как день без труда, как ночь возле теплого, сонного тела.
Он мог пребывать в таком состоянии часами, между сном и сознанием, пока в сновиденья не вторгалась мать.
Вечно этой Габриэль надо было омрачать его сны. И еще сестре, Жанин. Когда они возникали из завитков дыма, Висенте казалось, что его сплющили, зажали две гранитные глыбы, две огромные сиськи, и вот-вот задушат. Да и отец, великий гений века, тоже давит его своей живописью, рядом с его картинами Висенте всего лишь мелкая черепинка, голый червяк. Он для них жалкая тряпичная кукла, игрушка для забавы.
