Стоя украшен ветвями оливы и остролистом, это залог счастья. Три свечи в честь Святой Троицы горят рядом с зернами святой Варвары — блюдом с чечевицей, которую мадам Шабо проращивала на тарелке с четвертого декабря. Бобы раскрылись и взошли целой бородой сочных зеленых побегов. Хлеб разломлен на три части, одна доля Иисусу, другая — гостям и третья — нищему, она-будет храниться в шкафу, завернутая в тряпицу. Мириам помнит, что ее дедушка в начале киддуша тоже преломлял хлеб. А в вечер Песаха полагалось оставлять чашу для пророка Илии.
Тринадцать провансальских десертов стоят на тарелках вдоль всего стола.
— Смотрите хорошенько, такого нигде больше не увидите! — говорит мадам Шабо. — Это масло-хлёбка, пшеничная мука, которая пьет масло, как осел — воду в летний день.
Мириам вдыхает запах бриоши с флердоранжем, на тесте, желтом, как шмат сливочного масла, присыпанном коричневым сахаром.
— Бриошь никогда не режут ножом! Плохая примета, — объясняет мадам Шабо.
— К следующему году разоришься, — добавляет ее сын.
— Смотрите, Мириам, это наши «нищие».
Мадам Шабо с удовольствием демонстрирует провансальские традиции. На четырех тарелках разложены сухофрукты четырех цветов, это «нищие» — символы четырех религиозных орденов, давших обет нестяжательства. Плоды повторяют цвет их ряс. Финики с вырезанной на косточке буквой «О» в память о том, как удивилось Святое семейство, впервые попробовав этот плод.
— Если нет фиников, можно взять инжир и вложить в него лещинный орех.
— Это нуга для бедняков.
На девятой тарелке — дары разных времен года: красные плоды арбутуса и виноград, бриньольские сливы и груши, сваренные в вине. Не говоря уже о вердо, зеленой дыне, лежавшей в кладовке с осени, обязательно чуть сморщенной. А еще булочки, «ушки», репка с тмином и репка с анисом, хрустящее печенье с миндалем, молочные галеты, сухарики с кедровыми орешками.
Этот накрытый стол напоминает Мириам вечера Кипура в Палестине, когда со звуком шофара заканчивались десять страшных дней. К возвращению из синагоги их на столе ждал рулет с маком, а также хлебцы с творогом, которые ее дед Нахман любил есть с селедкой и запивать кофе со сливками.
— Так празднуют Рождество у вас в Париже? — восклицает мадам Шабо, видя, что Мириам унеслась мыслями куда-то далеко.
— Что вы, вовсе нет! — отвечает Мириам с улыбкой.
— Ая приготовила вам подарок! — говорит мадам Шабо в конце ужина.
Она приносит апельсин. И у Мириам сжимается сердце при виде знакомой тонкой бумаги, в которую заворачивали плоды женщины Мигдаля. Она вспоминает горечь кожуры, надолго остающуюся под ногтями. Она вспоминает день, когда мать объявила, что вся их семья будет жить в Париже. И каждое слово звенело как обещание. Париж, Эйфелева башня, Франция.
— Эфраим, Эмма, Жак и Ноэми. Где вы? — спрашивает она по дороге домой, как будто ночная тишина способна ответить.
Переход испанской границы через Пиренеи — это четыре-пять дней пути. Он стоит не менее тысячи франков, но цена может достигать и шестидесяти тысяч. Некоторые проводники берут деньги вперед, а потом не приходят на условленную встречу. Были случаи, когда нелегальных эмигрантов убивали в дороге. Но есть и мужественные, великодушные люди, им можно сказать: «У меня сейчас нет денег, но потом обязательно заплачу». А они ответят: «Ладно, не оставлять же вас немцам».
Жанин знает все эти истории. Проводник, которого ей порекомендовали, — опытный альпинист, он знает свое дело — идет как минимум в тридцатый раз.
Увидев приближающуюся молодую женщину, он беспокоится. Мало того что ростом не выше ребенка, так еще и одета-обута совсем не для похода по горам.
— Лучше не нашлось, — говорит Жанин.
— Пеняйте на себя, — отвечает проводник.
— Изначально я планировала ехать через Страну Басков.
— Так было бы лучше. Переправа надежней.
— Но после оккупации южной зоны там стало небезопасно.
— Да, я слышал.
— Поэтому мне посоветовали идти через массив Мон-Валье. Вроде бы немецкие солдаты туда не суются — слишком опасное место.
Проводник смотрит на Жанин и сухо приказывает:
— Приберегите силы для ходьбы.
Жанин не болтушка, просто ей нужно словами заговорить свой страх. Она знает, что некоторые, до нее, обрели на этом пути не свободу, а смерть. И она делает шаг за шагом, смотрит в сторону границы и старается не думать о страхе высоты.
Она бредет по снегу, карабкается по снежным уступам. Проводник отмечает, что его спутница крепче, чем кажется на первый взгляд. Вместе они переходят скованные льдом реки.
— А если нога подвернется? — спрашивает Жанин.
— Не буду врать, — отвечает проводник. — Получите пулю в лоб — все лучше, чем смерть от холода.
