Он выходит и видит две припаркованные машины: в одной — трое немцев в военной форме, в другой — двое французских жандармов, один из которых должен переводить инструкции. Но Эфраим владеет немецким, он понимает приказы и разговоры солдат между собой.
Жандармы приехали за детьми.
— Возьмите меня вместо них, — тут же просит он полицейских.
Это невозможно. Пусть быстро собирают вещи в дорогу.
— Что это за поездка? Куда они едут?
— Вам сообщат, когда будет положено.
— Это мои дети! Я должен знать.
— Их везут на работы. Никто не причинит им вреда. Вас известят.
— Но куда? Когда?
— Мы приехали не разговаривать, у нас приказ забрать двух человек, значит, двоих и увезем.
— Двоих?
«Ну конечно, — думает Эфраим, — Мириам в парижских списках. Они говорят о Ноэми и Жаке».
— Все уже легли спать, — произносит он. — Моя жена тоже в постели, проще вам вернуться завтра утром.
— Завтра четырнадцатое июля, жандармерия не работает.
— Тогда дайте несколько минут, чтобы жена и дети оделись.
— Минуту, не больше, — говорят полицейские.
Эфраим спокойно идет к дому, но мысль работает. Может, попросить Мириам поехать с ними? Она старше, она находчивей, если поедет с двумя младшими, что-нибудь придумает, — ведь удалось же ей в одиночку сбежать из тюрьмы. Или наоборот, сказать Мириам спрятаться получше, чтобы только ее не арестовали?
В саду все молча ждут отца.
— Это полиция. Они пришли за Ноэми и Жаком. Идите наверх и собирайте вещи. А ты — нет, Мириам. Тебя нет в списке.
— Но куда они повезут нас? — спрашивает Ноэми.
— На работы в Германию. Так что берите свитеры. Ну же, поторопитесь.
— Я еду с ними, — заявляет Мириам.
Она вскакивает на ноги, чтобы тоже собрать чемодан. И вдруг какая-то мысль проносится в голове у Эфраима. Бессознательное, далекое воспоминание о той ночи, когда большевики пришли его арестовывать. Эмме сделалось дурно. Он прижался к ее животу и слушал в страхе, что ребенок погиб.
— Иди спрячься в саду, — говорит он, крепко сжав дочери руку.
— Но, папа… — протестует Мириам.
Эфраим слышит, как полицейские стучат в дверь, они сейчас войдут в дом. Он хватает дочь за ворот блузки так, что едва не душит, и шепчет перекошенным от страха ртом, глядя ей прямо в глаза:
— Проваливай отсюда к черту. Понятно?
— Почему арестовали младших Рабиновичей, а старших не взяли?
— Да, это кажется странным: мы сразу представляем себе аресты целых семей: родителей, бабушек, дедушек, детей… Но забирали людей по-разному. План Третьего рейха, уничтожение миллионов человек, был задачей такого масштаба, что ее пришлось осуществлять поэтапно, в течение нескольких лет. Вначале мы видели, что принимались указы с целью нейтрализовать евреев, лишить их возможности действовать. Ты поняла, в чем тут фокус?
— Да, отделить евреев от остального населения Франции, физически отдалить их, сделать невидимыми.
— Даже в метро, где им теперь не разрешалось ездить в одних вагонах с французами…
— Но не все приняли это равнодушно. Вспоминаются слова Симоны Вейль: «Ни в одной стране не было порыва солидарности, сравнимого с тем, что случился у нас».
