— Мира?
— Да.
— То есть я должен в шахматы с ним играть?
— Я не знаю. Это… тебе решать…
— Мы с ним никогда не будем друзьями. Все, что я могу предложить, — оставить его, на хер, в покое. Все, что требуется от него, — сделать то же самое!
— Ты мог бы попытаться…
— Нет.
Прикрыв глаза, я делаю долгий выдох.
Пытаюсь высвободить руку, сковавшие ее пальцы ощущаются тисками. Это не мираж, Денис действительно держит меня так, словно намекает, что не отпустит, даже если я захочу, но не уверен, что у него это получится. Получится остановить меня, если я захочу уйти! Мы оба знаем, что нет.
Его глаза полыхают.
Пропуская через себя стрелу его раздражения, я возвращаю ее обратно, только теперь она заряжена уже моими собственными чувствами.
— Я желаю тебе хорошей дороги, — говорю я, глядя в сторону. — И хорошей поездки…
Он разжимает пальцы, и я бесшумно направляюсь к шкафу, чтобы достать свою куртку. За моей спиной ни звука, пока одеваюсь. Ни звука, если не считать клацанья когтей по полу и поскуливаний где-то в комнате, словно Тайсон в курсе, что его хозяин собирается надолго уехать.
Я покидаю его дом все в той же тишине.
Мою машину припорошило тонким слоем снега, я прогоняю его с лобового стекла дворниками. Не имея терпения выждать даже минуты на то, чтобы прогреть двигатель, отъезжаю от ограды дома как ошпаренная.
Мне хватает двух дней, чтобы выйти из состояния подожженного фитиля и вернуться в колею своей новой жизни, но этого времени недостаточно, чтобы перестать чувствовать близкое присутствие Алиева, даже когда нас разделяет пятьсот километров.
Его так много, словно напоминания о себе он оставлял намеренно — следами своих губ, щетины, пальцев на моем теле. Помимо этого, тянущей болью в мышцах; зудом тела от желания соприкоснуться кожей с кожей. Все это сомкнувшийся вокруг меня кулак его присутствия. По-другому он осваивать территорию не умеет, только вот так — напролом.
Я не удивлена тому, что Алиев успел разбить бессчетное количество женских сердец и даже этого не заметил. Денис никогда не станет тратить время и силы на то, что ему не интересно, но если он чего-то хочет…
Впервые после возвращения из Питера я озабочиваюсь такими вещами, как составление каких-то обтекаемых планов на будущее. В основном они касаются моего бизнеса, ведь я давно хотела поменять кое-каких поставщиков и думала о косметическом ремонте. Эти обтекаемые наброски придают моей новой жизни очертания, что не может не радовать, но мне приходится забросить их все, когда после очередного занятия танцами Сабина возвращается с температурой.
Из-за слабости она капризничает. Ее глаза горят, лоб тоже. Я вызываю скорую, потому что мне не удается сбить температуру. Вытираю слезы с ее щек, пока она пьет сладкий теплый чай и тонким голосом хнычет:
— Где папочка? Почему папочка не дома?
Они провели вместе три дня, я забрала ее от Балашовых-старших сразу, как покинула дом Дениса.
— Папа пока поживет в другом месте…
— Почему?! Я хочу к папочке… Папочка…
Ее слезы становятся крупнее. Она близка к тому, чтобы начать настоящую истерику. В попытках это предотвратить обещаю:
— Мы ему позвоним. Саби… У тебя будет болеть головка, не надо плакать, зайчонок…
— Я хочу к папочке…
Я чувствую себя настоящей сукой от того, что не ставлю Балашова в известность о происходящем, но дочери придется привыкать к тому, что иногда будут случаться такие дни. Такие, где ее отца не будет рядом.
Мы боремся с температурой три дня, в конечном итоге она идет на спад, и дочь оттаивает, постепенно становясь самой собой. К ней наконец-то возвращается аппетит и желание смотреть мультики.
Звонок от Балашова застает меня на выходе из ванной. Я поставила его в известность о том, что Сабина болеет, они созваниваются перед тем, как дочь укладывается спать.
— Мне уже хорошо… — отчитывается Саби в трубку. — Я хочу мороженое…
Я слышу приглушенный голос Балашова, но не разбираю слов. Сабина смеется заливистым смехом, юлой вертясь в своей постели, но болезнь вымотала ее достаточно, чтобы в эти дни она отключалась точно по часам.
Дед навещает нас днем позже.
Он привозит с собой фрукты и банку дальневосточного липового меда, которую раздобыл где-то у знакомых. Только увидев его, я понимаю, что переварить ту отвратительную сцену с Кирой у меня вышло гораздо лучше, чем у него. Не сомневаюсь, что главная тому причина — жилетка, в которую я выплакала свои эмоции.
Отец же выглядит беспокойным, но я не знаю, чем ему помочь, ведь не хочу ни единой серой клетки мозга тратить на свою сестру! Он видит это по моим глазам.
— Это мы виноваты, — говорит отец будто сам с собой, выкладывая на стол гостинцы. — Мы как родители не доработали. Ты даешь ребенку все лучшее, думаешь: а что еще нужно? Я справился, я все дал. А нужно больше. Ценности прививать, уважение…
— Единственное, чего ей не хватает, — говорю я отрывисто, — хоть раз самой ответить за свои поступки…
— Я бы взял розгу, да уже поздно. Упустил. Опоздал.
Он качает головой, продолжая тонуть в своих мыслях.
— Любит она его…
