К своему двадцатипятилетию Алессандра окончательно утвердилась в мысли, что она тупая, грязная и обладает грацией бегемота. Не удивительно, что на свой двадцать пятый день рождения, она кратно двадцати пяти хотела, чтобы её просто оставили в покое. Просто все взяли и забыли о ней, чтобы все исчезли и оставили её в тишине её комнаты, наедине с её книгами, в которых она находила покой и гармонию. Она загадывала это желание каждый раз и всякий раз это желание не сбывалось.
Алессандра смотрела на гостей и приходила к выводу, что не заслуживает ни их любви, ни понимания, ни сострадания, но и все эти люди как в доме, так и за его пределами не заслуживают всего этого с её стороны. Она смотрела на то, как отец, одетый на полный парад, берет из рук супруги бокал, полный пузырьков дурмана, и думала о том, как сильно будет у него болеть голова на следующее утро – такова плата за дурман.
Она опустила взгляд на темнеющее на подоле пятно от мази. И как оно появилось? Посреди красивых зеленых узоров, как посреди горных лесов вдруг образовалась… выжженная равнина.
«Я ведь все стерла, – думала она, вглядываясь в черноту овального пятна, – а ты взяло и проступило, еще и предательски ухмыляешься, красуясь здесь и лишний раз не давая мне забыть, кто я на самом деле такая».
Платье было на ней и одновременно существовало отдельно от нее, где-то рядом, так оно могло бы выглядеть на призраке без плоти и крови.
Допив своё вино, Алессандра поднялась. Пусть гости гуляют, а она исчезнет в свей комнате и никто и не заметит, а если заметят, то матушка расскажет всем, какой у Алекс закрытый характер, как быстро она устает от шума.
Её стажировка в Комиссии по делам огнемагии подходила к концу. Завтра она придет в КДО на собеседование на место куратора, если она пройдет его, она получит мантию с фиолетовой полосой, свой кабинет и подопечных. А еще она мечтала о том, как снимет себе маленькую-маленькую квартиру поближе к работе, и как не будет никуда выходить оттуда, кроме работы. И никто в целом мире её не тронет.
«Не смей пасовать перед трудностями, – сказала она себе, – иначе не добьешься даже этого».
В это время, намного севернее, во Франции, несколько десятков студентов магической школы Эдифьер столпились у стены, чтобы увидеть кто из них стал тем самым счастливчиком, кто едет в Британию на фестиваль магических школ. Повисший в воздухе кристалл кошачьего глаза отображал список тех самых избранных, которые были отобраны по успеваемости и отсутствию дисциплинарных провинностей. Алва Арригориага, сын скандально известного ученого Пейо Арригориаги, вряд ли мог входить в число тех, которые едут. Однако, именно его фамилия, а не фамилия его друга, Анатоля де Лакруа виднелась в кристалле. Солнечный свет, падающий через высокие витражные окна, раскрашивал фамилии в самые разные цвета. Его фамилии достался луч, прошедший через золотисто-оранжевый фрагмент стекла и казалось, что буквы подсвечены пробивающимся сквозь бумагу живым неуемным огнем.
– Ты едешь? – прозвучал изумленный голос друга над ухом.
Рассматривающий игру света Алва проигнорировал вопрос. Минерал и многочисленные прожилки цветов интересовали его куда больше, чем даже сам факт что его, ученика, хоть и старательного во всем, кроме точных наук, но давно заимевшего пагубную в глазах профессоров репутацию самого непутевого шутника на всем курсе, отправляют на Магический Фестиваль.
«Как будто летний рассвет, а ты встал рано и весь день впереди, и он весь твой, этот день, и все в нем сложится как нельзя лучше», – подумал он, пробегая глазами искрящиеся разными цветами имена и фамилии студентов снова и снова.
– Так ты едешь? – Анатоль терял терпение, желая поздравить витающего в облаках друга.
Всемогущие маги, как Алва старался ради того, чтобы сейчас увидеть свою фамилию, на карту было поставлено слишком много и дать маху он не имел права. Но… «Арригориага Алва, 5 курс» – гласил кошачий глаз. Что ж, теперь можно забыть о всех тревогах, о страхе подвести отца. Потому что все закончилось.
Он развернулся, ухмыльнулся задорно и ответил:
– Еду. А что, кто-то сомневался?
Можно позволить себе нахальство, даже когда рядом стоит верный старый друг, который столько сил принес в жертву этому листку с перечнем фамилий, которого будил среди ночи, не в силах самостоятельно справиться с паникой, возникавшей при мысли, что в сданной на зачет задаче точно есть ошибка. Можно позволить, ведь Анатоль даже в такой ситуации не способен завидовать. Их дружба была проверена годами, и Де Лакруа смеялся и искренне радовался за Алву.
– Да кто бы сомневался, Алва. Если уж тебя не взять, то кому тогда вообще ехать, мне что ли?
– Да глупости это все, – поддержал ироничный тон беседы Алва, – что ты там вообще понимаешь в этой межкультурной и межрасовой магии? Ты ведь и не интересовался ей никогда!
– Абсолютно не интересовался. Вот еще я всякими глупостями заниматься буду.
