– Это не тюрьма, – повысила голос Саламандра. У нее на коже вспыхнули язычки пламени, от кончиков пальцев по рукам расползались пепельно-белые чешуйки, пока она не стала такой, какой я впервые увидела ее в коридоре после возвращения Лаона. Казалось, чешуя сдерживала ее пламя. – И ваши вопросы могут еще немного подождать.
– Ты не можешь… – начал было Лаон, но я положила руку ему на плечо, покачала головой, и он не договорил.
Я отправилась выполнять просьбу. Мы могли потерпеть еще мгновение, а угроза, скрытая в огненном появлении Саламандры, от меня не ускользнула. Коробка пахла аптекой, не нужно было открывать крышку, чтобы понять, что в ней находится.
Саламандра смотрела на женщину в черном так, словно та – единственное по-настоящему важное существо во всем мире. И слова – умоляющие и ласковые – звучали только для нее, пока она не раскрыла ладонь и не показала фейри свой ожог. На него нанесли какой-то бальзам и перевязали. Женщина в черном жалобно заскулила и опустила голову на пол, а Саламандра продолжала успокаивающе бормотать.
– Это Элизабет Рош, известная когда-то как Бета Клей. – Саламандра поглаживала каштановые волосы женщины и не бросила на нас ни единого взгляда. – Разве она не прекрасна, как сама истина? Она приехала сюда со своим мужем, бессердечным человеком, который видел вполне ясно, чтобы разглядеть прекрасные трещины ее разума. Наверное, теперь ты можешь ее забрать.
– Что?
– Брошь. Тебе не следовало ее отдавать.
– Я… я думала, она собирается взломать замок…
Лаон поднял брошку и снова приколол ее к моему платью. Та на ощупь все еще оставалась теплой.
– Она пытается покончить с собой, – сказала Саламандра, не сводя глаз со спящей женщины, – но я ей не позволю. Она – слишком очаровательна, чтобы умереть. Когда-то я уже подвела одну удивительную женщину. И не подведу другую. Я давно ее останавливаю. Но мои глаза не могут быть повсюду.
– Ты держишь ее в плену.
– Цепи не позволяют ей выпрыгнуть из окна, – сказала Саламандра, – и навредить вам, разумеется. Она голодна.
Мы с Лаоном подскочили от свиста чугунного чайника в дальнем конце кухни. Из его носика струился пар.
– Я подумала, горячий напиток вас успокоит. – Саламандра со змеиной грацией поднялась, балансируя на извивающемся хвосте. – Итак, не могли бы вы двое присесть?
Мы беспокойно ерзали, обмениваясь тревожными взглядами, пока Саламандра скользила между чайником и шкафом. В ее движениях сквозила практичная расторопность, руки мелькали, оставляя в воздухе огненный след. А взгляд то и дело возвращался к спящей Элизабет Рош.
– Разве здесь нет молока? – спросила я, когда Саламандра передала мне чашку подслащенного чая.
Она моргнула:
– Я думала, ты – подменыш.
– Так и есть.
Некоторое время она молчала, и выражение ее лица было совершенно непроницаемым. Лишь потрескивало пламя, заменявшее ей волосы. Наконец Саламандра произнесла:
– Очень хорошо.
– Я не понимаю.
– Нет, это я неправильно поняла. – Она добавила в чай молоко, глядя на него с необычным вниманием.
– Ты тянешь время, – заметил Лаон.
– Мне нужно тщательно подбирать слова, – ответила Саламандра. – Мой язык свободен еще меньше, чем руки. Ваш гейс – не единственный. Здесь действуют обещания, старые как мир. Могу сказать лишь это.
– Приказ Бледной Королевы?
– Она любит и хранить свои секреты, и раскрывать их. Большинство из них не мои, поэтому не мне о них и рассказывать.
– Но ты все еще хочешь поговорить? – спросила я. – Ты уже являлась передо мной. И давала ответы в обмен на…
– Ты была у сада.
– Так и есть. А Элизабет Рош была рядом, не так ли?
Саламандра кивнула:
– Я устала от игр и садов Бледной Королевы. Я уже попадалась в ее сеть. Тогда я тоже любила, и это знание тоже было проклято. Иные говорят, что есть много разновидностей греха, но для меня существует только один.
Лаон посолил чай себе и мне.
– Ей рассказали то, чего никогда не скажут Рошу, – медленно произнесла Саламандра, после каждого слова облизывая губы огненным языком. – Он был прав насчет них. Но не понимал, что истина, от которой они отступятся, – это его же собственная истина. Ужасная вещь – зеркала. Иногда люди не могут вынести собственных отражений. И сделают все, чтобы больше себя не видеть.
– Ты хочешь сказать, что Рош покончил с собой?
– Они… – Она снова умолкла. – Они учили ее, пичкали секретами, испытывали ее прекрасную веру, как он и предполагал.
– Кто такие «они»?
Саламандра не обратила внимания на вопрос Лаона и продолжила свой рассказ:
– Бета горела верой. Она хотела доказать существование Бога.
– Каким образом?
Саламандра ничего не сказала и сидела неестественно неподвижно, но пламя все более и более взволнованно плясало на ее коже.
– Не можешь сказать? – спросил Лаон.
Я напряженно размышляла, пытаясь вспомнить отрывки, прочитанные в дневнике. В конце концов, сходство почерка того, который писал о яде, с почерком Элизабет Рош не было случайным.
– Стихотворение, которое она все повторяет, – я обхватила чашку с забеленным молоком чаем, – стихотворение Донна. О Евхаристии.
– Я знаю, – сказал Лаон.
